Интеллигенция и революция icon

Интеллигенция и революция



НазваниеИнтеллигенция и революция
Дата конвертации18.07.2012
Размер251,85 Kb.
ТипРеферат
Интеллигенция и революция


студент 1 го курса экономико-правового факультета 4 ой группы Горбачев Сергей Тема: “Интеллигенция и революция”. (реферат) Научный руководитель: доктор исторических наук, профессор Шевлаков Сергей Николаевич План: I. Вступление . . . . . . . . . . . . . . . 3 II. Основная часть . . . . . . . . . . . 4 III. Заключение . . . . . . . . . . . . 25 Список используемой литературы:1. “Великая Октябрьская социалистическая революция”. Энциклопедия. Москва, 1977 г.2. “Советская историческая энциклопедия”. Москва, 1965 г.3. Л. Люкс. “Летопись триумфального поражения”. Вопросы философии. Москва, 1991 г.4. “Литературный Петербург, Петроград”. Москва, 1991 г.5. В.П. Бажов “Интеллигенция: вопросы и ответы”. Москва, 1991 г. При работе над этим рефератом кроме вышеуказанной литературы яиспользовал еще ряд материалов вплоть до школьных записей, которые мне непоказалось нужным указывать в списке использованной литературы. Я ни в коеймере не претендую на то, чтобы поставить свою подпись в конце работы, какавтор текста. Этот реферат является обобщением всей информации, которую япочерпнул из различных книг. И так как я признаю это, я не счел необходимымуказывать в тексте работы сноски. Вступление. К излюбленным западным стереотипам относится тезис о так называемойрабской психологии, будто бы распространенной в России. Как известно, этимклише пользуются уже давно, в его распространении участвовали представителисамых различных политических направлений. Достаточно вспомнить, с однойстороны, Маркса и Энгельса, а с другой — таких консервативных авторов, какКюстин или Токвиль. Столь шаблонный образ России не учитывает, однако,явления, представляющие собой полную противоположность тому, что в западныхкругах является “типично русским”: речь идет о революционной интеллигенции.Вряд ли какая-нибудь другая общественная группа в новой европейской историибыла в такой мере склонна к радикальному нонконформизму и бунту. В самомделе, этой кучке людей удалось потрясти основы могущественной монархии и взначительной степени способствовать ее краху. И это несмотря на то, чтореволюционная интеллигенция не имела никакого влияния на аппарат власти, небыла сколько-нибудь укорена в обществе и в буквальном смысле словаолицетворяла беспочвенность. О причинах решающего успеха интеллигенцииведутся страстные споры и в России и на Западе. Но не меньшей загадкойостается и ее крушение через каких-нибудь десять лет после триумфа 1917года. [pic] Вслед за Георгием Федотовым и некоторыми другими русскими мыслителямимы можем рассматривать интеллигенцию как своего рода духовный орден.“Устав” этого ордена, хоть и неписаный, не уступал по своей строгости ижесткой регламентации уставу любого католического монашеского ордена.Вступление в “общество посвященных” было связано с множеством обязательств,ренегатство наказывалось общественной опалой. Возникновение интеллигенции было результатом перелома в историистраны, который совершился за очень короткое время. Большинство историковсогласно в том, что члены ордена, контуры которого начали вырисовываться втридцатых годах прошлого века, принадлежали уже к совершенно другойдуховной формации, нежели организаторы декабрьского восстания 1825 года.Декабристы отнюдь не избегали контактов с государством, это были люди,находившиеся на государственной службе, нередко занимавшие оченьвлиятельные посты. Они пытались воспользоваться государственным механизмом,прежде всего армией, для осуществления своей программы. Хотя они стремилисьустановить новую форму правления — превратить самодержавие вконституционную монархию, — их образ действий (дворцовый переворот)восходил все-таки к XVIII столетию. В отличие от декабристов, интеллигенция с порога отрицала государствокак таковое. Слуги государства весьма редко оказывались в ее рядах. Этотантигосударственный радикализм был, конечно, связан с общими политическимиусловиями, которые сложились ко времени, когда на сцену вступилаинтеллигенция. Деспотический режим Николая I поверг страну в оцепенение.Все государственные или контролируемые государством учреждения подлежалимелочной бюрократической регламентации, и даже высшие государственныеорганы не были исключением. Тот, кто хотел избежать этой опеки и сохранитьсвою самостоятельность, в принципе не имел иного выхода, кроме ухода вовнутреннюю эмиграцию. Так под внешне спокойной гладью вод зарождалось то,чему суждено было перевернуть всю страну. Эту трудноопределимую сменунастроений среди части образованного слоя четко зарегистрировало уже вначале 40-х годов Третье Собственной Его Императорского ,Величестваканцелярии отделение — политическая полиция. Но так как речь шла поначалу очисто духовном процессе, трудно было предпринять против него конкретныерепрессивные меры. Новое веяние, замеченное полицией, было само по себе свидетельствомвозникновения “неофициальной” русской общественности. Мало-помалустановилось ясно, что самодержавие, не знавшее институциональныхограничений власти, все же в огромной степени зависит от общественнойподдержки, хуже всего — не имеет шансов долго просуществовать при наличиивсе более углублявшейся трещины между властью и общественностью. Тут интересно отметить, насколько отличалось, начиная примерно ссередины прошлого столетия, развитие России от западного пути, как великабыла асинхронность общественно-политического развития обеих частейконтинента. После поражения революции 1848 года в западно-европейскомобществе шел неуклонный процесс внутренней интеграции и консолидации. Опытреволюционных событий показал противникам старого режима, что существующийпорядок не поддается прямому разрушению снизу. В то же время частьконсерваторов поняла, что общественное мнение — крайне важный аспектполитической жизни, что длительное сопротивление идеям, захватившимобщество, борьба против “духа” времени — бесперспективна. Наметилсякомпромисс, который позволил существующей системе интегрировать прежнихсвоих противников. Общим знаменателем стал национализм. Националистическаясоциология отвлекла широкие слои населения от внутренних конфликтов. Ораспространении националистического сознания среди мелкобуржуазных масс,мало отличавшихся по своему социальному статусу от пролетариата,израильский историк Яков Тальмон пишет, что им, этим массам, большенравилось принадлежать к избранной нации, чем к ущербленному в своихинтересах классу. Но и рабочие партии, дольше всех сражавшиеся с поветриемнационализма, как известно, в конце концов сдались и в 1914 году поплыли потечению. Включение рабочего класса в “национальный фронт” создало важнейшиепредпосылки для “войны народов” — Первой мировой войны. Насколько иначе все выглядело в России! Европейские события 1848-49гг. практически не затронули страну, а потому здесь не было и разочарованияв революционных идеях. В то время как многие бывшие радикалы на Западеуповали — и чем дальше, тем больше — на спасительную национальную идею, наВостоке только треть осознали значение революционного идеала. Любая критикареволюции воспринималась интеллигенцией как предательство. По словамфилософа Семена Франка, надо было обладать поистине необычайным гражданскиммужеством, чтобы в дореволюционной России выступить за компромисс справительством. Заметим, что эта черта не была свойственна интеллигенции с самогоначала. Сперва “орден” представлял собой лишь одно из ответвленийобщеевропейского революционного движения. Известно, что романтическаяидеализация революции была распространена среди образованных кругов на всемевропейском континенте вплоть до 1848 года. Своеобразие революционногоразвития России выявляется лишь после смены отцов-основателей “ордена”интеллигентами нового типа. Это произошло после воцарения Александра II:парадокс состоит в том, что радикализация интеллигенции совпала справлением монарха, вошедшего в русскую историю под именем “царя-освободителя” и, собственно, вызвавшего своей реформаторской деятельностьюподлинную революцию сверху. Этот перелом в истории “ордена” до сего времениставит в тупик исследователей. Федотов сравнивал его даже с разрывом междупоколениями в Западной Европе после Первой мировой войны. Но тот разрыв былпонятен. А вот духовный поворот русской интеллигенции после 1855 годакажется загадкой. Ведь он произошел в мирной атмосфере, на фоне либеризациисверху, притом достаточно последовательной, чтобы затронуть самые основысуществующего порядка. И вот в этот момент интеллигенция переходит нажесткие и непримиримые позиции. Романтиков и идеалистов сороковых годоввытеснили “реалисты” и “нигилисты”, не похожие на своих мечтательныхпредшественников. Поведение отцов было более или менее логичным. Их реакция наполитические события представляется адекватной. Эти люди сопротивлялисьрепрессивному николаевскому режиму, а реформы нового царя приветствовали сэйфорическим воодушевлением. Голоса протеста, которые раздавались в станерадикально настроенных детей, казались им досадным диссонансом. Эти голосапортили атмосферу национального примирения, установившуюся было с приходомк власти Александра II. Разрыв двух поколений большинство историков пытается объяснитьсословными или идеологическими причинами. Об отцах говорится, что онипроисходили по большей части из помещичьих семей. Их социальное положениебыло стабильным. Лишь очень редко приходилось этим людям терпеть нужду.Отсюда делается вывод, что уже в силу своего происхождения отцы не моглибыть социально беспочвенными и идеологически непримиримыми, какими сталипоследующие поколения русской интеллигенции. Для отцов будто бы былоестественным уважать традиционные формы общение и правила игры спротивником, вопреки идеологическим расхождениям. Отказ от приличий,огрубление языка и ожесточение политического мышления историки объясняюттем, что в интеллигентский “орден” стали рекрутироваться выходцы из нижнихслоев. Мастерски описали новый тип интеллигента некоторые отцы, пережившиеподлинный шок при появлении так называемых новых людей. Если веритьГерцену, “новые люди” были чувствительны, как мимозы, малейшая критикаказалась им оскорблением их достоинства. Но сами они, чтоназывается, за словом в карман не лезли. Критикуя других, они становилисьсовершенно беспощадными. Непомерное честолюбие сочеталось у них соскорбленной позой, они обвиняли во всем общество, в котором не находилижелаемого признания. С критикой непочтительных детей-”нигилистов” выступили Тургенев,Достоевский и другие представители “романтического” поколенияинтеллигенции. Их повергло в ужас не только поведение, но прежде всегомировоззрение этих последышей, их яростный поход против идеалистическойэстетики и философии, обращение к плоскому материализму и утилитаризму.Идеалисты видели в этом какое-то нашествие вандалов на русскую культуру. Но попытки объяснить эти перемены только тем: что в “орден” вторгалисьнедворянские элементы (разночинцы), оставляют без ответов множествовопросов Ведь выходцы из низов не были редкостью и среди отцов (наиболееизвестный пример — Белинский): с другой стороны, невоспитанные дети подчаспроисходили из почтенных и состоятельных семей, например, Писарев. Объяснительная модель, оперирующая только социальными критериями,неудовлетворительна и по другим причинам. Дело в том, что она сосредоточенаисключительно на российских делах и упускает из виду то факт, что крушениеромантизма и поворот к “реализму”, к вере в науку, есть общеевропейскийфеномен, середины прошлого века. И на Западе время интеллектуальногопреобладания эстетов и идеалистов, увлеченных высокими философскимиматериями, уходило в прошлое. Но обращение к действительности означалоздесь принятие неизбежно связанных с нею обстоятельств. Немало бывшихреволюционеров 1848 года отказалось от идей, за которыми не стояло никакихматериальных сил. Эти идеи превратились для них в химеры. Август фон Рохаув книге “Основы реальной политики” (1835), сыгравшей огромную роль вэволюции политических идей того времени, писал, что только власть являетсясилой, способной править, власть — первое условие счастья народов: нация,пренебрегшая властью, отжила свое. Слова эти цитировались потом много раз. В России конец “идеализма” привел к совершенно другим результатам.Поворот к реализму означал не признание действительности со всеми ееприятными и неприятными сторонами, а к тому, что ей была объявленанепримиримая война. Не было здесь и отказа от политики, всецело основаннойна идейных принципах. Наоборот, именно такая политика и восторжествовала, анравственный ригоризм интеллигенции достиг беспримерного накала. То, что “реалисты” и материалисты 60-70 годов прошлого века так“неразумно” реагировали на тогдашнюю русскую действительность, вотечественной публицистике не зря расценивалось как глубокая национальнаятрагедия. Немало требований, выдвинутых предшествующими поколениямипротивников самодержавия, выполнялись тогда одно за другим: освобождениекрестьян, смягчение цензуры, судебная реформа, местное самоуправление(земство). Радикальная интеллигенция не придавала всему этому никакогозначения. Она не собиралась участвовать в этой грандиозной реформаторскойдеятельности. Другими словами, она сама отстранила себя от практическойработы, которая только и могла стать для нее школой политического мышленияи действия. Борис Чичерин, один из самых выдающихся правоведов дореволюционнойРоссии, сторонник реформ Александра II, считал ригоризм интеллигенциипризнаком ее политической незрелости. Это означало, что русское обществовсе еще нуждается в политической опеке, и Чичерин предупреждал противпреждевременного, как ему казалось, введения Конституции в России. А ведьэто был один из наиболее ярких русских либералов! Но так были настроены инекоторые сторонники обновления в самом правительственном аппарате,например, Николай Милютин, принадлежавший к самому радикальному их крылу.Они тоже хотели оградить дело реформ от общественного “безрассудства”.Большинство из них было против участия общественных кругов в принятииполитических решений, на высшем уровне. Самодержавие, заметно изменившеесяпри Александре II, было для них идеальным инструментом модернизации ипрогресса. Кстати сказать, они защищали самодержавный строй не только отреволюционеров, но и от консервативно настроенного дворянства. Именно этидворяне заигрывали с идеей конституции, чтобы создать противовес для частиправительственного аппарата, склоняющейся к реформам. Такой двойной фронтпомог государственной бюрократии, не исключая самых просвещенных еепредставителей, утвердиться в традиционном политическом кредо: толькогосударство может быть инициатором политических действий, а общество —всего лишь объект отеческих забот правительства. Консервативное дворянство, несмотря на некоторые оппозиционныенастроения, примирились с такой политикой. Могло ли оно порвать ссамодержавием? Самодержавие защищало его от ненависти низов, где и послеосвобождения крестьян лелеяли мечту об экспроприации помещичьейсобственности, о черном переделе. Высший слой, как это бывало и прежде ваналогичных ситуациях, готов был примириться со своим подчиненнымположением, лишь бы не рисковать своими социальными привилегиями. С этим можно только согласится. Действительно, вплоть до середины XIXстолетия самодержавие обладало исключительной свободой действий, а наиболееважные сословия в стране — дворяне и крестьяне — не подвергали сомнению (если не считать редких исключений, например, декабристов и некоторую частьказачества) автократический принцип как таковой. Лишь с появлениеминтеллигенции авторитет царя пошатнулся. Интеллигенция вступила в борьбу непросто с тем или иным правительственным курсом, но против самих основсистемы, идеологических и политических. Русскую интеллигенцию можно отчастисравнить с марксистки ориентированным рабочим движением на Западе во второйполовине XIX века: оно тоже находилось в принципиальной оппозиции кбуржуазному государству. Но если не придавать большого значенияантисоциалистическим законам Бисмарка и подобным явлениям,западноевропейские рабочие могли все же действовать относительно свободно,и это, между прочим, весьма способствовало смягчению их настроений.Решительный протест в этих условиях терял привлекательность. Подобноесглаживание политических и социальных конфликтов для русской монархииоставалось невозможным. Она предоставляла обществу лишь решениенеполитических задач и отказывала оппозиции в праве на легальноесуществование. Правда, после 1855 года правительство значительно ослабилопривычную систему контроля над населением. Открылось довольно широкое поледеятельности для нонконформистских сил. В прессе, особенно в журнале“Современник”, под видом литературной критики подчас необычайно резкокритиковался существенный порядок: суды присяжных на политических процессахпорой выносили на удивление мягкие приговоры, к ужасу и возмущениюконсервативных кругов: студенчество эволюционировало влево и в конце коноввышло из-под опеки властей. Якобы “неполитические” организации инейтральные учреждения превращались в очаги сопротивления абсолютистскимпритязаниям самодержавной власти, причем правительство, привыкшее кбюрократической регламентации в сфере политики, реагировало на это довольнобеспомощно. С одной стороны, оно почти ничего не предпринимало противанархизма студентов, а с другой — по-прежнему было склонно к мелочномувмешательству в общественные процессы, в которых оно совершенно неразбиралось. Так власть, не терпевшая никакой политической оппозиции, невольнопоощряла общественный радикализм, не склонный потворствовать каким бы то нибыло институциональным ограничениям. Ситуация детей была куда благоприятней, чем у их предшественников.Тогда, в николаевскую эпоху, оппозицию представляли немногие изолированныекружки или небольшие группы, не располагавшие ни общей трибуной длявыражения своих взглядов, ни каналами связи для осуществления каких бы тони было общественных акций. Возмущение социальной несправедливостью идеспотизмом не могло вылиться в открытый протест. Расплачиваться застратегию вытеснения общественного мнения, принятую Николаем I, пришлосьего либеральному сыну. Ибо “нигилизм” 60-х годов и террористическое безумие70-х — не что иное, как запоздалая реакция на засилие крепостническогорежима: отказ от этого режима, по мнению многих, состоялся слишком поздно,когда уже почти невозможно было преодолеть вражду между правительством иоппозицией — равно как и отчуждение между помещиками и крестьянами. Таким образом, невзирая на оттепель, несмотря на эйфорию национальногопримирения в начале царствования Александра II, страна все более съезжала кконфронтации. Проповедники терпимости и компромисса оказались в изоляции.Новый либеральный курс должен был опираться на социального носителя, —найти его было очень трудно. В России не было или почти не было среднегосостояния — главной опоры политического свободомыслия на Западе. Буржуазия,“торгаши” — никогда не пользовались здесь высоким общественным престижем. Вобществе не могли проявить себя в полной мере и, так сказать, себя окупитьтакие буржуазные качества, как благоразумие, деловитость и т. п. Хотяинтеллигенция утратила всякую связь с православной церковью, мышлениеинтеллигентов не смогло освободиться от определенной религиозной окраски.Их фанатическая преданность революционным идеалам сильно напоминаластрастную веру предков в чистоту православия, ту веру, во имя которойнекогда самосжигались старообрядцы. Сочетание нового и старого давало смесьисключительной взрывчатой силы. Достоевский, сам принадлежавший к “ордену”, но ставший его судьей иобличителем, писал о социализме, что он лишь на поверхности выглядитобщественно-политическим учением: куда важней его политических притязанийстремление социализма стать альтернативой христианству. Эта характеристикапретендовала на универсальность, но описывала скорее положение вещей вРоссии, чем на Западе Тем не менее религиозный характер мышления интеллигентов былнепроизвольным и неосознанным, ведь задача состояла в полном разрыве страдицией: интеллигенция выступила как разрушительница всех святынь.Единственное, что уцелело в этом всеобщем процессе разрушения и оставалосьпредметом пламенных восхвалений, был русский простой народ. Народ,олицетворение мудрости и добра. Все понятия, все культурные начинания,недоступные пониманию низших слоев, были отброшены как ненужные инедозволенные. Как замечает Николай Бердяев, занятие философией в Россиидолгое время считалось “почти безнравственным”, тех, кто углублялся вабстрактные проблемы, автоматически подозревали в равнодушии к народнымбедам. Но при всей своей самоотверженности, готовности следовать до концаидеалам равенства, при всем народолюбии, интеллигенция не могла отменитьтот прискорбный факт, что в действительности она принадлежала кобразованному и, следовательно, привилегированному слою. Для мужиковинтеллигент, как и помещик, был представителем ненавистногоевропеизированного слоя господ: и язык, и мировоззрение этого слоя были имнепонятны. Хотя аграрный вопрос был самым жгучим и насущным вопросом,крестьянство не проявляло желания препоручить интеллигенции руководство вборьбе за его интересы. Об этом свидетельствует хорошо известная судьбанародников, юношей и девушек, которые в 70-х годах “пошли в народ”, чтобыоткрыть ему глаза. Крестьяне не слушали агитаторов, а то и просто выдавалиих полиции. Этот провал и ощущение беспомощности, несомненно, были одной изважнейших причин радикализации народников, перехода к революционномутеррору. Общество нужно было “разбудить”. Но и самые сенсационные покушенияне сумели встряхнуть эксплуатируемые массы. Вопреки всем усилиям, интеллигенция не была в состоянии занятьвакантное место лидера. Застарелый политический консерватизм крестьянствапрепятствовал объединению обеих мятежно настроенных социальных групп.Консервативные силы наверху стремились увековечить этот разрыв. Им былоясно, что от того, кто победит в борьбе за душу народа, зависит судьбастраны. На интеллигенции они уже и так поставили крест. Но нужно было любойценой помешать тому, чтобы низы пошли за образованной элитой. Консерваторысчитали жизненно важным для государства предохранить от коррозии мирдопетровских представлений, в котором жили народные массы. Здесь, конечнонельзя не упомянуть Константина Победоносцева, юриста и государствоведа,влиятельного советника двух последних императоров, в 1880-1905 годахзанимавшего пост обер-прокурора Святейшего Синода — высшегоправительственного органа Русской православной церкви. Победоносцев был убежден, что русский народ сохраняет абсолютнуюверность царю: эта верность по сути и есть самая надежная опорасамодержавия. Народ знать не знает о конституции, она ему и не нужна, ондаже и не помышляет о каком-либо ограничении самодержавия. Либеральныеуступки обществу совершенно излишни. В них заинтересовано лишь ничтожноеменьшинство российского населения. Нужно, следовательно, чтобы традиционноемироощущение нижних слоев выдержало напор зловредной современности.Победоносцев всеми силами старался оградить народ и общество от новейшихвеяний, прежде всего, конечно, от идей, шедших с Запада. Этой цели служиласреди прочего выдвинутая им программа народного образования. Обер-прокурорСинода был невысокого мнения об абстрактных науках, которые только сбиваютс току простого человека и увеличивают недовольство одиночек своимположением в обществе. Образование должно ограничиваться конкретнымизнаниями и практическими навыками. Осуществляя свой идеал народногообразования, Победоносцев энергично расширял сеть церковно-приходских школ. Но в конце концов оказалось, что низшие слои общества, которые этотидеолог последовательного консерватизма считал главной опорой трона, какраз и представляли собой самую страшную угрозу для государственного строя.На грани веков, с пятидесятилетним опозданием, народные массы включились впроцесс, начатый интеллигенцией. Теперь борьба оппозиции и автократии могларешиться только в пользу оппозиции. Отмена крепостного права принесла своиплоды. Целое поколение крестьян выросло в новой, более свободной атмосфере.Эти дети крепостных уже не так легко подчинялись опеке, как поколение ихотцов. А программа консерваторов осталась прежней и все так же исходила изпредпосылки социальной незрелости низов. Провал концепции Победоносцева был вызван еще и тем, что далеко не всесилы в правительственных кругах поддерживали обер-прокурора в егостремлении подморозить Россию. Более того, у Победоносцева былимогущественные противники, которые надеялись устранить революционнуюопасность другими, в сущности, противоположными средствами. Таков был графСергей Витте, крупный государственный деятель, в 1892-1903 гг. министрфинансов, затем председатель Совета министров. Витте, в отличие отПобедоносцева, не боялся будущего. Он считал Россию страной неисчерпаемыхвозможностей, которая, однако, нуждается в коренной модернизации. Толькотак она сумеет сохранить статус великой державы и решить свои насущныесоциальные проблемы. В частности, совершенно иными были представления Виттео народном образовании. Модернизация страны, по его мнению, требовалапросвещенных и динамичных подданных, а не косных приверженцев традиционногомировоззрения. Эгоизм независимой личности, столь беспокоившийПобедоносцева, стремление личности реализовать себя Витте вообще считалдвижущей силой всякого прогресса. Без личных амбиций граждан нельзяобъяснить культурные и экономические достижения Западной Европы. Чуть ли неглавную причину отсталости России Витте видел в недостаточном развитииличной инициативы. Наконец, самое резкое неприятие вызывала у Витте изоляция,проповедуемая Победоносцевым как залог сохранения особенного характераРоссии. Для Витте, как и для других сторонников модернизации страны, отПетра I до Ленина, “особенность России” состояла исключительно в ееотсталости. Преодолев свое отставание, страна ничем не будет отличаться отдругих европейских государств. В этой концепции было, однако, слабое место: Витте не мог получитьподдержки ни у какого сколько-нибудь значительного социального слоя.Рабочие, численность которых стремительно возросла в результате реформВитте, довольно скоро превратились в наиболее воинственных противниковрежима. Крестьянам программа индустриализации была непонятна и чужда. Ихинтересовало не абстрактное величие России, а вопрос о земле. Развитиепромышленности, по крайней мере на первых порах, как будто ничего необещало в смысле решения аграрного вопроса: напротив, предполагалось, чтона какое-то время земледельцу придется еще хуже. Ведь без высоких налоговневозможно было осуществить программу индустриализации. Министру финансовне удалось привлечь на свою сторону и либеральные группировки. Камнемпреткновения стал тезис о неограниченной царской власти. При всем своемпрогрессизме Витте все же считал самодержавие наиболее подходящим строемдля быстрейшего переустройства страны, ибо в распоряжении монарха находилсямощный административный аппарат, не подлежащий контролю со стороныпарламента. Парламентские дебаты Витте считал лишь тормозом для реформ. Но вместо того, чтобы преодолеть внутренние противоречия в стране,политический курс Витте лишь обострил их. Таким образом, в Россииодновременно ужесточились три конфликта, в большей мере уже разрешенных наЗападе: это был конституционный, рабочий и аграрный вопрос. Самодержавиелишилось социальных корней, и пустота, окружившая двор, драматическиобнаружила себя во время Русско-японской войны. Общество без особой горечивосприняло поражение царской армии, кое-кто в лагере левой интеллигенциидаже бурно его приветствовал. Ленин заявил, что поражение нанесено нерусскому народу, а его злейшему врагу — царскому правительству. Нужносказать, что столь крайняя пораженческая позиция была не такой уж редкостьюв лагере оппозиционных сил. Оказавшись в изоляции, двор был вынужден искать компромисса собществом. Манифест 17 октября 1905 года обещал России основные гражданскиеправа и предусматривал созыв Государственной Думы. Наступил конецнеограниченной монархии. Отныне интеллигенция уже не висела в пустоте, — революция Пятого годаэто наглядно показала. Осуществилась давняя мечта интеллигентовобъединиться с народом. “Внизу” почитание царя мало-помалу сменилосьбезоглядной верой в революцию. Но этот успех странным образом не вызвалбезоговорочного одобрения у членов “ордена”, так как часть интеллигенции кэтому времени успела сменить вехи. На рубеже столетия в русских образованных кругах, как, впрочем, и наЗападе, распространились веяния “конца века”. Возникло скептическоеотношение к позитивистским моделям мира, к вере в прогресс. Необычайновозросло влияние ведущих критиков идеи прогресса Достоевского и Ницше. Витоге среди образованных кругов наметилась своего рода деполитизация.Начинался знаменитый Серебряный век. Взоры многих интеллигентов обратилиськ духовным и эстетическим проблемам, эти люди покидали “орден”. Поворототчетливо обозначился в сборнике 1902 года “Проблемы идеализма”, в которомучаствовали многие бывшие марксисты: Петр Струве, Семен Франк, НиколайБердяев, Сергей Булгаков. Еще резче эти авторы разделались с прежнимиидеалами в другом широко известном сборнике “Вехи” (1909 г.). Идеология“ордена” с ее традиционным манихейским делением мира на абсолютное зло иабсолютное добро (самодержавие и народ) была расценена не более и не менее,как род коллективного психоза. Раздались призывы к компромиссу итерпимости, к смирению и признанию, что достигнуть земного рая, да еще спомощью революционного насилия, невозможно. Вопреки предостережениям защитников неограниченной самодержавнойвласти: качественные изменения системы после революции 1905 года отнюдь несокрушили монархию. Созыв Думы предоставил оппозиционным лидерам открытуюобщественную трибуну: вчерашние противники системы, прежде всего либералы,склонялись к примирению с установившимся порядком. Что же касается широких народных масс, то на их настроения эта сменатенденций никак не повлияла. В результате неустанной просветительскойдеятельности интеллигенции массы пришли в движение и остановить их, взываяк умеренности, было уже невозможно. Да и сам “орден”, вопреки новымвеяниям, все еще не мог пожаловаться на недостаток борцов, как ветеранов,так и новых “послушников”. Одновременно с “Проблемами идеализма” появиласьдругая работа, оказавшая решающее влияние на все позднейшее развитиеРоссии, — “Что делать?” Ленина. Здесь впервые шла речь об организациипрофессиональных революционеров с целью “перевернуть Россию”. Эта зловещаяи пророческая формулировка, в сущности, совпала с настроением российскихнизов. Маленькая и ослабленная внутренними раздорами партия большевиковпревратилась в грозную силу. В стане русской интеллигенции большевики стояли особняком. В своихтеоретических воззрениях они сохраняли верность позитивизму и историческомуоптимизму XIX века, свойственному большинству прежних поколенийинтеллигенции. Новые философские, научные и общекультурные течения,потрясшие на рубеже веков веру в незыблемость материальных основ мира,находили, правда, отклик у некоторых членов партии, но не у ее лидера. В1904 году, в разговоре с Николаем Валентиновым, Ленин даже заявил, чтопоправлять Маркса непозволительно. Он рассматривал Российскую социал-демократическую партию не как семинар для обсуждения идей, а как боевуюорганизацию. Наивный материализм Ленина и его сторонников многимсовременникам казался устаревшим. Но это не мешало растущему успеху партии.Более того, именно благодаря известной примитивности своего мировоззренияпартия большевиков приблизилась к психологии народных масс; деятелирелигиозно-философского возрождения вообще не имели никакого общего языка снародом. В политическом смысле большевики тоже составляли особый отряд. В 1914-17 годах, как, впрочем, и во время Русско-японской войны,— они оставалисьпораженцами, в то время как большинство оппозиционных групп в Россиивыступило на защиту отечества. Но и политическая обособленность большевиковопять-таки послужила не ослаблению, а усилению партии — особенно послеФевральской революции, — так как миллионы рабочих и крестьян относились квойне отрицательно и не разделяли национальный энтузиазм, охватившийверхние слои общества. Казалось, эксцентричность Ленина достигла предела в апреле 1917 года,когда он призвал заменить только что созданное Временное правительствоСоветами рабочих и солдатских депутатов. Этот лозунг ошарашил не толькополитических противников, но и очень многих большевиков. Говорилось о том,что, проведя много лет в эмиграции, Ленин утратил чувство реальности. Каких-нибудь полгода спустя этот экстравагантный вождь уже находился у власти ивозглавил процесс, которому суждено было переломить всю русскую (да и нетолько русскую) историю. Произошло это не в последнюю очередь оттого, чторадикализм Ленина в борьбе со старым порядком, по крайней мере в той форме,в какую Ленин облек свои призывы в 1917 году, полностью отвечал чаяниямбольшинства простых людей. Позднее, объясняя причину победы большевиков,Троцкий говорил о том, что против восстания были “все”, кроме большевиков;но большевики, добавлял Троцкий, — это и был народ. Будучи одним из ведущих актеров октябрьской драмы, Троцкий здесь явнопреувеличивал. Однако в его словах есть зерно истины; примерно то жеговорили и некоторые противники большевизма. Приверженцам Ленина удалосьвнушить большей части населения, что борьба против большевиков — это борьбапротив революции. Отождествление большевизма и революции, несомненно, стало(особенно с осени 1917 года) важнейшей прямой причиной того, что партия,изолированная внутри интеллигенции, с такой легкостью пришла к власти. Изменились ли отношения между большевиками и народом после переворота?На первый взгляд — да. В годы Гражданской войны большинство населенияотвернулось от большевиков, сражалось с ними или сопротивлялось импассивно. То, что партия в этих условиях выжила, кажется почти чудом. И темне менее, если бы большевики действительно полностью потеряли (как эточасто утверждают) связь с народными массами, партия не сумела бы удержатьсяв седле. Верно, конечно, что большинство народа отвергало государственныйтеррор, установленный во время Гражданской войны. Однако новая диктатурасумела извлечь определенную выгоду из настроений большинства. Иборазочарование в большевиках вовсе не означало развенчания революционногомифа. Ненависть к старому режиму, ко всем его институтам, по-прежнемувладела народными низами. Никакая политическая группировка, сочувствующаяпорядкам, какие существовали в стране до февраля (и даже до октября) 1917года, не имела шансов на успех в стране, опьяненной мифом революции. Белыеармии — самый решительный и наилучшим образом организованный врагбольшевиков — с самого начала обречены на поражение. Но как обстояло дело с партиями, которые,. подобно большевикам,выступали за революцию? Что можно сказать о социалистах-революционерах,защищавших интересы крестьян и собравших подавляющее большинство голосов навыборах в Учредительное собрание в декабре 1917 года? О меньшевиках, укоторых было много приверженцев среди промышленного пролетариата? Толькото, что этим партиям явно не хватало решительности. Не оказав практическиникакого сопротивления перевороту 7 ноября 1917 года и разгромуУчредительного собрания двумя месяцами позже, эти партии моральноразоружили тех, кто их поддерживал. Заметим, что утрата веры в идеальногоцаря не заставила народные массы отказаться от вековых представлений остиле государственного руководства. Власть, по этим представлениям, должнабыла быть сильной, независимой и безраздельной. Не потому ли Временноеправительство, не обладавшее этими качествами, не внушило народу почтение ксебе? И эсеры, и меньшевики, которым в кризисных ситуациях всегда нехватало энергии и решительности, увы, тоже не отвечали этому стародавнемуидеалу правления. Насколько иначе вели себя большевики! Они были жестокими ивероломными, они находили возможным попросту не считаться ни с“буржуазной”, ни с советской законностью. Вот уж кого нельзя было упрекнутьв нерешительности. [pic] Заключение. Царская власть, с которой интеллигенция так страстно боролась с самогосвоего возникновения, казалась ей вместе с тем и настолько всемогущей, чтоона не рассчитывала на скорое крушение самодержавия и возможность взятьвласть в свои руки. Практика и технология власти совершенно не занималиинтеллигенцию, она отождествляла себя с жертвами. По-иному обстояло дело сбольшевиками. Семнадцатый год и последующие события показали, чтобольшевики были, в сущности, исключением внутри “ордена”. Толькобольшевикам во главе с Лениным удалось соединить радикальный утопизм сисключительно трезвым пониманием механизмов насилия. Вот почему онидобились самого большого успеха среди всех групп интеллигенции и превратили“орден” (или хотя бы часть его) из кучки беспочвенных мечтателей вгосподствующий слой гигантской империи. Но уже через десять лет послесвоего триумфа “орден” лишился власти, а еще через десять лет большая егочасть была физически уничтожена. В борьбе Сталина со старыми большевиками парадоксальным образом нашелсвое завершение бунт народных масс против петербургской России, бунт,начавшийся на грани веков. Ибо старая “ленинская гвардия”, где сохранялисьнравы и традиции дореволюционной интеллигенции, была не чем иным, какдетищем старой России — и ее пережитком. Хотя “орден” сражался сгосударством, он в то же время был органически связан с ним и с егокультурой. Он составлял, пожалуй, самую европеизированную часть верхнихслоев обществ, ориентированных на Запад. Оттого и мышление, и образдействий “ордена” оставались чуждыми и подозрительными для народных масс,несмотря на процесс идеологического сближения. Космополитизм интеллигенциивыглядел чем-то слишком уж элитарным в глазах народа, да и в глазах новогопоколения большевиков — людей, которые, как правило, вышли из крестьян ипролетариев. Низы, выброшенные на поверхность общества революцией,значительно способствовали изменению политической культуры в стране: этакультура приобретала все более традиционных облик. Она сохраняла даженекоторые допетровские, патриархально-коллективистские элементы. Абольшевики первого призыва с их выраженным индивидуализмом и критицизмом,страстью к спорам, склонностью к идейной и фракционной борьбе нарушалистиль этого древне-нового мышления. По сути дела, здесь столкнулись двеэпохи. В этом, как мне кажется, надо искать одну из главных причин, почемуСталину удалось сравнительно легко победить подавляющее большинстволенинских соратников. Десять лет спустя старых большевиков, лишенных влияния и власти,ожидала пуля в затылок. Гордые победители Семнадцатого года разделилисудьбу прочих отрядов интеллигентского “ордена” — почти всех, кто вовремяне эмигрировал. Так закончилась столетняя история русской революционнойинтеллигенции. В 1936-38 годах погибли ее последние представители. Какимиздевательством звучали заявления официальной пропаганды, по-прежнемуславившей революционеров, в то время как сталинский режим безжалостноискоренял всякое инакомыслие и всякий дух бунтарства — главные,определяющие черты “ордена”. Почему же диктатор не отказался окончательно от наследия революционнойинтеллигенции? Потому что советское государство, несмотря на то, что оноистребило своих основателей, по-прежнему черпало свою силу в событиях 1917года. Отказ от революции был бы равносилен самоотречению. Учрежденный сверху культ революционной интеллигенции способствовал нераспространению, а как раз дискредитации ее идей. Многим казалось, что вдиссидентском движении шестидесятых годов возродились некоторые характерныечерты “ордена”: нонконформистское поведение, нравственный накал,непримиримость к всем формам гражданского и политического угнетения. Однакомногие диссиденты сознательно отмежевались от своих предполагаемых предков,решительно отбросив их идеологию. Они, например, были решительно противнародопоклонства и против революционного насилия. Семнадцатый год длябольшинства из них был не началом новой эпохи, а величайшей катастрофойотечественной истории. При этом революционную интеллигенцию считали чуть лине главным виновником этой катастрофы. Вот почему вопрос о включении еепредставителей в галерею предшественников диссидентства оставался весьмаспорным. По существу, “орден”, возникновение и гибель которого связаны сглубочайшими катаклизмами русской истории, остался без наследников.




Нажми чтобы узнать.

Похожие:

Интеллигенция и революция iconИнтеллигенция и революция
О причинах решающего успеха интеллигенции ведутся страстные споры и в России и на Западе. Но не меньшей загадкой остается и ее крушение...
Интеллигенция и революция iconАнглийская революция первая революция нового времени

Интеллигенция и революция iconСибирская интеллигенция

Интеллигенция и революция iconРоссийская интеллигенция в эпоху буржуазного общества

Интеллигенция и революция icon1905 год. Революция 1905 год. Революция
Начало ХХ века. Российская империя представляла собой абсолютную монархию, в которой вся полнота власти принадлежала императору Николаю...
Интеллигенция и революция iconНаучно-техническая революция
Научно-техническая революция (нтр) коренной качественный переворот в производительных силах человечества, основанный на быстром развитии...
Интеллигенция и революция iconФевральская революция
В 1917 году большевики сумели разрушить старое устройство могущественной Российской империи и невероятным усилием воли создать новое,...
Интеллигенция и революция iconРеволюция 1905 года Революция 1905 года
...
Интеллигенция и революция iconРоссия в 1917 году. Февральская революция
Таким образом февральская революция оказалась почти единственной в мире революцией, которая произошла сама по себе, без какой либо...
Интеллигенция и революция iconАнглийская революция первая революция нового времени
Голландии (она добилась независимости от Испании и торгового преобладания в Европе), Фронда во Франции, освободительное движение...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©rushkolnik.ru 2000-2015
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы