Биография Эрнеста Хемингуэя icon

Биография Эрнеста Хемингуэя



НазваниеБиография Эрнеста Хемингуэя
Дата конвертации08.07.2012
Размер314,29 Kb.
ТипБиография
Биография Эрнеста Хемингуэя


Рефератпо зарубежной литературе на тему: "Эрнест Хемингуэй"I. ИСТОКИ И КОРНИ Осенью 1926 года, после выхода первого романа «И восходит солнце»(«Фиеста»), 27-летний Хемингуэй сразу стал знаменитостью. Между тем он уженесколько лет был надеждой не только сверстников по перу, но и таких мудрыхстариков, как Линкольн Стеффенс и Форд Медокс Форд. У него за плечами былоуже четыре книги — рассказов, стихов, сатиры. Но каков был тираж этих книг:последовательно — 300,170,1335,1250 экземпляров. Они были известны только вузком кругу завсегдатаев Монларнаса и Гринин Вилледжа и замечены тольконаиболее проницательными — из критиков Эдмундом Уилсоном, из редакторовМаксуэллом Перкинсом. Но Хемингуэй рано осознал себя человеком пишущим, не литератором, и ещене писателем, а просто тем, кто не может не закреплять на бумаге своевосприятие мира, не может не делиться им с другими.Эрнест Хемингуэй родился 21 июля 1899 года в Ок-Парке, маленьком,чистеньком городке, рядом с Чикаго — этим крупнейшим торгово-промышленнымЦентром Среднего Запада. Гам делались дела и Деньги, а здесь, в этомгородке коттеджей и колледжей, лишь оседало нажитое в Чикаго. Он рос в культурной, обеспеченной семье, и родители, каждый по-своему,пытались направить его интересы. Отец — врач по профессии и этнограф-любитель по душевной склонности — увлекался охотой, брал с собой Эрна влеса, водил в индейские поселки, старался приучить сына наблюдать природу,зверей, птиц, приглядываться к необычной жизни индейцев. Видимо, оннадеялся, что старший сын продолжит традицию семьи Хемингуэев, котораянасчитывала несколько естественников, врачей, этнографов, путешественников-миссионеров. А мать — любительница музыки и живописи, обучавшаяся пению идебютировавшая в нью-йоркской филармонии, тут, в своем городке, принужденабыла довольствоваться преподаванием, пением в церковном хоре, а сынастремилась обучить игре на виолончели. Музыканта из Эрна не получилось, нолюбовь к хорошей музыке и к хорошим картинам с новой силой пробудилась вХемингуэе уже в зрелые творческие годы. Разумеется, нельзя целиком отождествлять действительного доктора КларенсаХемингуэя и его жену с вымышленными образами родителей Ника Адамса иДжордана, но вот как трансформируются отголоски жизни на страницах книгХемингуэя. В ранних рассказах показан дом отца, провинциального доктора,очень напоминавшего чеховских земских врачей. Атмосфера скучных, серыхбудней и образ слабовольного мужа под башмаком у елейного деспота — жевпы.Именно она, жена, задает тон этого житья-бытья. Она член « Обществахристианской науки», на ее столике неизменная Библия и номер журнала«Христианская паука» («Доктор и его жена»). Она целыми дня ми молится осыне и муже, зная, «что мужчины слабы» («Дома»). Она внушает мужу «Помни,тот, кто смиряет дух свой, сильнее того, кто покоряет города», — и зудитего 'с неизменным припевом «милый». После нескольких таких реплик у негоруки опускаются:«Ружье само стало в угол за шкафом — расхотелось даже на охоту идти, и кипанераспечатанных медицинских журналов растет на полу около его стола. Акогда дверь за ним захлопнулась и раздался ее вздох, он говорит через окно:«Прости»,— и слышит в ответ: «Ничего, милый» («Доктор и его жена»). Егоединственная утеха — собирание коллекций. Сначала это заспиртованные змеи иящерицы — она сожжет их при переезде в новый дом, потом индейскиедревности, и она опять сожжет их в его отсутствие при очередной уборке. «Яубирала подвал, мой Друг»,— улыбаясь, встречает она его па крыльце, и онмолча принимается спасать обгоревшие остатки, и максимум его протеста— ото сказанные Нику слова: «Самые лучшие наконечники пропали» («На сонгрядущий»). И образ отца — хорошего, но слабого человека с безвольным подбородком, нозорким глазом и твердой рукой охотника и хирурга («Отцы и дети»). Оннастолько подавлен и безответен, что близкие не принимают его всерьез дажев том, в чем он действительно мастер своего дела. Когда он делает операциюкесарева сечения охотничьим ножом и зашивает рану вяленой жилой, дядяДжордж роняет: «Ну еще бы, ты у нас знаменитый хирург!» («Индейскийпоселок»).Отец — спутник его детства и отрочества. Но «после того, как емуисполнилось пятнадцать лет, у него не было ничего общего с отцом» («Отцы идети»). Позднее отец возникает лишь в сумеречных воспоминаниях и снахночного существования, а спутник его возмужалости, пример упорного имужественного дневного труда — это дед, участник Гражданской войны 1861-1865 годов. Ок-паркская средняя школа по уровню общеобразовательной подготовки былана очень хорошем счету. Хемингуэй с благодарностью вспоминал своихпреподавательниц родного языка и литературы, а школьная газета «Трапеция»(«Тгареге») и школьный журнал «Скрижаль» («Tabu 1 а») дали ему возможностьпопробовать свои силы и в фельетоне (особенно спортивном), и вбеллетристике. За что ни брался Эрни, он во всем старался не ударить лицомв грязь. Он был капитаном и тренером разных спортивных команд, брал призыпо плаванию и стрельбе, был редактором «Трапеции». В эти школьные годы онмного читал и позднее, уже после «Фиесты», утверждав, что писать оннаучился, читая Библию. Из традиционного школьного чтения Хемингуэя незатронули ни стихи Теннисона и Лонгфелло, ни романы Вальтера Скотта,Купера, Гюго, Диккенса. Зато Шекспир остался на всю жизнь. Позднее онговорил, что слишком хорошо помнит «Ромео и Джульетту» и «Отелло», чтобычасто возвращаться к ним, но «Лира», например, перечитывает каждый год.Также на всю жизнь остался «Гекльберри Финн» Марка Твена, книга, которуюзрелый Хемингуэй считал истоком современной американской литературы. НоМарк Твен, как автор «Человека, который совратил Гедлпберг», был, конечно,не в почете в Ок-Парке и едва ли попадался на глаза юного Хемингуэя. Как иДжек Лондон, автор «Железной пяты» и «Мартина Плена». Интересно, что ипотом, выросши, Хемингуэй к Джеку Лондону уже как-то не возвращался. А извнеклассного чтения от этой поры остались в памяти Хемингуэя простые итрезвые морские романы Капитана Мариетта, «Королева Марго» Дюма, как книгао товариществе и верности, и рассказы Киплинга. В школьной газете и журнале Хемингуэй писал спортивные отчеты, юморески и«страшные» рассказы. У школьников тогда в моде был живший в соседнем Чикагописатель Ринг Ларднер, причем не столько как горький и жесткий сатирик,сколько как остроумный на свой чикагский лад фельетонист и спортивныйобозреватель. Ему-то на первых порах усердно подражал и юный Эрна.Классному наставнику, как куратору школьного журнала, неоднократно попадалоот инспектора за ироническую вольность заметок ученика Эрнеста Хемингуэя. Из тридцати с лишним публикаций в «Скрижали» выделяются три: в феврале1916 года— основанный на индейском фольклоре рассказ «Суд Маниту» — об убийствестарым охотником молодого спутника по охоте. В апреле 1916 года— «Всё делов цвете»— рассказ старого боксера о нечестном матче уже с характерным дляпозднейшего Хемингуэя рубленым диалогом и профессиональным языком. И,наконец, в ноябре 1916 года — «Сепи Жинган» — рассказ о кровавой мести, гдерассказчик-индеец более поглощен оценкой разных сортов трубочного табака изаботой о своей собаке СепиЖингане, чем воспоминаниями о свирепой расправе с обидчиком, которую онвспоминает так, между прочим. По этим рассказам видно, что Хемингуэй успешно усваивал первоначальныенавыки литературного письма; видно и то, что он стремился закрепитьнепосредственные впечатления, а они, конечно, были главным в формированиичеловека и писателя. Дома, в Ок-Парке, его окружал душный обывательскиймирок, который он скоро ощутил, а несколько позднее изобразил в рассказе«Дома». У отца был за озером Мичиган, в нетронутых ещё тогда лесах,маленький охотничий домик на берегу Валун-Лэйк, куда он спасался от своихгородских обязанностей и жениных гостей, где он охотился, даром лечилиндейцев близлежащей резервации, собирал коллекцию предметов индейскогобыта. Туда он брал с собой сына;там же, позднее, на Биг-ривер, охотился, уже в одиночку, и любимый геройХемингуэя Ник Адаме. Но и в этом домике верховодил не доктор, а его жена. Эрни было мало редких охотничьих вылазок с отцом. Он хотел повидать светсвоими глазами. На каникулах он не раз пускался в бега — работал на фермахили мойщиком посуды в придорожных барах. За недели, а то и месяцы этихскитаний он встречал немало бродяг, пьянчужек, гангстеров, женщин легкогоповедения — словом, всякую придорожную накипь, о которой позднее он писал врассказах «Чемпион», «Свет мира». Но приходила осень, и Эрни, хлебнувсвободы, возвращался к душной школьной и домашней рутине. А зимой удавалось вырваться только в Чикаго, где он стал обучаться боксу.На первом же уроке тренер расквасил ему нос, позднее серьезно был поврежденглаз, но Эрни упорствовал и впоследствии стал первоклассным боксером. Урокиуроками, а попутно он приглядывался к новому для него миру боксеров,барменов, гангстеров, о которых он писал позднее в рассказах «Пятьдесяттысяч», «Убийцы» и др. Этот Чикаго оказывался гораздо более неприглядным,чем Ок-Парк, и у Эрни назревало решение — «уеду я из этого города». . Шел 1917 год. Америка вступила в первую мировую войну, и Эрни, темвременем кончив школу, стремился попасть в армию. Но от матери онунаследовал неважное зрение, к тому же сказалась травма глаза, полученнаяпри тренировке, и в армию его не принимали. Близость Чикаго сказалась накультурном уровне Ок-Парка. Когда вспоминаешь, что полученное в среднейшколе Ок-Парка образование уравняло начитанность и тягу к знанию Хемингуэясо многими его сверстниками, получившими университетский диплом, что эташкола приохотила его к Шекспиру, Мерло, Чосеру, — не приходится особенносожалеть, что Хемингуэй не кончил какой-нибудь теологический илифилософский факультет или узкотехническую школу, где бы на него моглинадеть те или иные деляческие шоры.Взамен высшего академического образования Хемингуэй прошел целых трижизненных университета. Первым из них была школа журнализма И первымкурсом— репортерство в провинциальной канзасской газете «Стар». Для многихамериканских писателей традиционным путем в литературу была газета, ноХемингуэю повезло, что он начал не в продажных органах желтой прессы, гдеценилась только сенсация, к тому же преподносимая в форме установившихсяштампов. Для усвоения газетной техники Хемингуэю пригодилось то, что он былредактором школьной «Трапеции», по от установившегося там развязногогазетного штампа пришлось отвыкать. «Канзас стар» была одной из независимыхпровинциальных газет, руководимая журналистами старой школы. Здесь ценилифакт и точную, деловитую, лаконичную его подачу. За семь месяцевнапряженной работы в «Стар» Хемингуэй получил много полезныхпрофессиональныхнавыков. О том, как воспитывали в Канзас-Сити новичков, можно судить понекоторым из сложенных здесь «Ста заповедей газетчика»: — Пиши короткими предложениями. Первый абзац должен быть краток. Языкдолжен быть сильным. Утверждай, а не отрицай. — Бойся обветшалых жаргонныхсловечек, особенно когда они становятся общеупотребительными.Воспринимается только свежий сленг. — Избегай прилагательных, особенно таких пышных, как «потрясающий»,«великолепный», «грандиозный», «величественный». «Единственная стоящая 'форма рассказа,— наставлял молодых репортеровстарый газетный волк Л. К. Моис, — это объективное изложение. Никаких этихпотоков сознания. И нечего разыгрывать из себя стороннего наблюдателя водном абзаце и всезнающего господа бога в следующем. Словом, никаких этакихштучек». От всех репортеров здесь неукоснительно требовали соблюдения подобныхзаповедей, и это пошло впрок Хемингуэю: «Работая в «Канзас стар», —вспоминал он позднее, — я старался о простых вещах писать просто».Репортерская работа опять сталкивала Хемингуэя с преступными городскиминизами:гангстерами, грабителями, спортивными жучками и с полицией. Эти встречиснабдили его большим запасом жизненных наблюдений. Ему открылась жизнь, гдеодним слишком хорошо, а другим — слишком плохо, где тягостны и невыносимаянищета, и несносное благополучие. Где репортеру можно было писать всюправду о бродяге и слишком мало правды о богачах. И постепеннонакапливалось у него еще смутное сознание социального неблагополучия. Всеэто позднее отразилось во многих его произведениях, а некоторые страницыпервого сборника Хемингуэя «В наше время», как, например, миниатюры оподстреленных грабителях-венграх и о повешении Сэма Кардипелла, — 'это явнолитературный задел канзасского репортера Хемингуэя.П. ВОЙНАСледующим из жизненных университетов стала для Хемингуэя первая мироваявойна. В те годы, когда Европа была уже охвачена войной, в США сознаниесвоей мощности и неуязвимости порождало настроение самодовольногоизоляционизма и лицемерного пацифизма. С другой стороны, в рабочей, винтеллигентской среде нарастал и сознательный антимилитаризм. Однако СШАуже с начала века стали империалистической и даже колониальной державой.Как правительство, так и крупнейшие монополии были заинтересованы в рынках,ревниво следили за переделом колоний, сфер влияния и т. п. Крупнейшиекапиталисты осуществляли усиленный экспорт капитала. Дом Моргана совершеннонеприкрыто был банкиром Антанты. Но официальная пропаганда, этот рупормонополий, обрабатывая общественное мнение, все громче кричала о немецкихзверствах: нападение на маленькую Сербию, разрушение Лувена, наконец,подводная война и потопление «Лузитании». Газеты все настойчивее требовали,чтобы США приняли участие в «войне за спасение демократии», в «войне, чтобыприкончить войны» и т. д.Конечно, были и в Соединенных Штатах трезвые 1 люди, которые не давалисебя одурманить. Такие, как Джон Рид, который самолично видел колониальнуювойну в Мексике и империалистическую в Европе. Это Джон Рид, художники АртЙонг, Джо Майнос и другие создали во время войны прогрессивный журнал«Мэссиз», который проводил последовательную антимилитаристскую линию ипривлек в качестве сотрудников лучших представителей как старшего поколения-) радикального протеста (Линкольн Стеффенс, Эптон Синклер, Карл Сэндберг,Билл Хейвуд), так и еще не дифференцированную группу молодых сотрудников(Майкл Голд, Ленгстон Хьюз, художник Вильям Гроп-пер, Джозеф Норт, в товремя еще радикально настроенный ДосПассос и др.). «Мэссиз» оказывал оздоровляющее и революционизирующеевлияние па некоторую часть интеллигенции, он находил своего читателя исреди рабочих. Но неискушенные круги американской молодежи были 'одурманеныгазетной шумихой;война представала в романтическом ореоле, она представлялась отдушиной изгнетущего мира повседневности. Возможность поступить санитарами и шоферами-добровольцами в Красный Крест и принять участие в войне, не отсиживаясь вокопах, не проходя военной муштры, увлекала многих.Все это были лично храбрые, честные юноши; призрак военщины и открывшаясяим изнанка войны заставляют их сторониться своей армии. Дос Пассос, Г.Кросби, Хемингуэй работают в санитарных отрядах на итальянском фронте. Изписателей с именем только Хемингуэй перешел в строй в итальянские ударныечасти и был дважды награжден за храбрость, да поэт Арчибальд Мак-Лиш,начавший со службы в фронтовом госпитале, «от стыда» также перешел в стройи закончил войну капитаном американской полевой артиллерии. Страшный опыт войны — чужой империалистической войны в. Европе — ломал иковеркал сознание едл'1 сформировавшихся юношей. Иные из них, какХемингуэй, Мак-Лиш, «становились еще крепче на изломе», но кое-ктооставался с неизгладимой военной травмой, а то и шоком. Вот один из таких. Гарри Кросби, племянник самого Пирпонта Моргана,молодой, богатый, удачливый, поэт-солнцепоклонник. В 1917 году под Верденомна «Священной дороге» он попал со своим санитарным автомобилем подгерманский заградительный огонь. Товарищи Кросби остались на полях подВерденом, а он уцелел только для того, чтобы почувствовать, что внутри унего что-то родилось и сейчас же умерло, и дальше, через ряд лет, завидимостью внешнего успеха, личного счастья, меценатства, созданияиздательства «Черное солнце», проходит сумасшедшая идея о смерти какмистическом приобщении к солнцу, безумный дневник и самоубийство напароходе, по пути домой, в объятиях убитой им любовницы.Пожалуй, единственным освежающим впечатлением для этих неоперившихся юнцовбыла встреча с простыми, цельными, собранными, мужественными людьми,которых отбирала и ставила в первый ряд война. Ричард Олдингтон — один изсамых талантливых представителей английской ветви «потерянного поколения» —так говорит о впечатлении, которое произвело на его героя, новобранцаДжорджа Уинтер-борна («Смерть героя») первая его встреча на пароходе собстрелянными солдатами: «В первый раз со дня объявления войны Уинтерборнпочувствовал себя почти счастливым. Вот это люди! Было в них что-тонапряженно мужественное, что-то целомудренное, удивительно дружелюбное ибодрящее... Эти люди казались измученными и постаревшими, но кипелиэнергией, какой-то медлительной своеобразной и терпеливой энергией... Этобыли люди!»Для тех, кто становился «крепче на изломе», кому было доступно фронтовоебратство,— такая встреча в значительной мере определила всю дальнейшуюжизнь;вот как писал об этом в 1936 году А. Мак-Лиш в своем «Слове к тем, ктоговорит:«Товарищ»:Тот мне брат, кто со мною в окопахГоре делил, невзгоды и гнев.Почему фронтовик мне родное, чем брат?Потому что мыслью мы оба шагнем через мореИ снова станем юнцами, что билисьПод Суассоном, и Мо, и Верденом, и всюду.Французский кларнет и подкрашенные ресницы. Возвращают одинокимсорокалетним мужчинам Их двадцатое лето и стальной запах смерти;Вот что дороже всего в нашей жизни — Вспоминать с неизвестным тебечеловеком Пережитые годы опасностей и невзгод.Так возникает из множества поколенье — Людская волна однокашников,однолеток. Перемирие было встречено с восторгом, но не принесло разряданакопившегося напряжения: «В первый день перемирия мы ликовали, а наутро незнали, что нам делать»,— писал американский критик и поэт М. Каули. Хемингуэй, как и многие его сверстники, рвался на > фронт. Но вамериканскую армию его упорно не принимали, и поэтому вместе с товарищем онв апреле 1918 года завербовался в один из санитарных отрядов, которые СШАнаправили в итальянскую армию. Это был один из самых ненадежных участковзападного фронта. И так как переброска американских частей шла медленно,эти добровольные санитарные колонны должны были также демонстрироватьамериканскую форму и тем самым поднимать дух неохотно воевавших итальянскихсолдат. Вскоре автоколонна Хемингуэя попала на участок близ Фосс альты, на рекеПьяве. Но он стремился на передовую, и ему поручили раздавать по окопамподарки — табак, почту, брошюры. В ночь па 9 июля Хемингуэй выбрался на выдвинутый вперед наблюдательныйпост. Там его накрыл снаряд австрийского миномета, причинивший тяжелуюконтузию и много мелких ранений. Два итальянца рядом с ним были убиты.Придя в сознание, Хемингуэй потащил третьего, который был тяжело ранен, кокопам. Его обнаружил прожектор и задела пулеметная очередь, повредившаяколено и голень. Раненый итальянец был убит. При осмотре тут же на месте уХемингуэя извлекли двадцать восемь осколков, а всего насчитали их двеститридцать семь. Хемингуэя эвакуировали в Милан, где он пролежал несколькомесяцев и перенес ряд последовательных операций колена. Выйдя из госпиталя,Хемингуэй добился назначения лейтенантом в пехотную ударную часть, но былуже октябрь, и скоро было заключено перемирие «Тененте Эрнесто» — Хемингуэйбыл награжден итальянским военным крестом и серебряной медалью за доблесть— вторым по значению военным отличием. Однако война отметила его и другим. Он никогда не мог избавиться отпотрясений, описанных позднее в «Прощай, оружие!»... После контузии оннадолго лишился способности спать в темноте ночью и его долго тревожиликошмары; это была не только физическая травма. Личные впечатления, общениес рядовыми итальянцами, их рассказы о капореттском разгроме, антивоенныедемонстрации на улицах Милана, выкрики:«Долой офицеров!»— все 'это на многое открыло глаза Хемингуэю глубокопотрясло его. В рядах чужой армии, в чужой стране, он стал свидетелембесцельной бойница чужие и чуждые интересы, где, в отличие от чикагскихбоен, мясо просто зарывали в землю. Здесь впервые раскрылся Хемингуэюстрашный мир, где все конфликты хотят решать войной, открылся и основнойзакон этого волчьего мира — война всех против всех.«Уходишь мальчиком на войну, полный иллюзий собственного бессмертия. Убьютдругих, не тебя... А потом, когда тебя серьезно ранят, ты теряешь этуиллюзию и понимаешь, что могут убить и тебя». Так было с самимХемингуэем, так стало и с его героями. Война показала Хемингуэю смерть безпокровов и героических иллюзий. «Абстрактные слова, такие, как «слава,подвиг, доблесть» или «святыня», были непристойны рядом с конкретными...названиями рек, номерами полков и датами». Непристойны потому, что онидействительно были лживы в данной обстановке. А потом пришло время, когдадля его полковника Кант-уэлла («За рекой, в тени деревьев», 1950)неотступным кошмаром стал самый номер его собственного полка, полегшего вненужной атаке уже на полях второй мировой войны. Тогда, в Италии 1918 года, Хемингуэй был еще не писателем, а 'солдатом,но, несомненно, что впечатления и переживания этого полугода на фронте нетолько наложили неизгладимую печать на весь его дальнейший путь, но инепосредственно отразились в ряде его произведений. В 1918 году Хемингуэй возвращался домой в Соединенные Штаты в ореолегероя, одним из первых раненых, одним из первых награжденных. Может быть,это некоторое время и льстило самолюбию молодого ветерана, но очень скороон разделался и с этой иллюзией. Однако вскоре Хемингуэй стал тяготиться журнализмом. Не то чтобы ему ненравилась работа разъезд иного корреспондента, но он стал опасаться, чтоувлечение ею повредит ему как писателю. Позднее, в своей «Автобиографии»,патриарх американского журнализма Линкольн Стеффенс вспоминал: «Как-то вечером, во время Лозаннской мирной конференции, Хемингуэйпоказал мне своп депепти с греко-турецкого фронта. Он только что перед темвернулся с театра войны, где наблюдал исход греческих беженцев из Турции, иего депеша сжато и ярко передавала все детали этого трагического потокаголодных, перепуганных, отныне бездомных людей. Я словно сам их видел,читая строки Хемингуэя, и сказал ему об этом. «Нет,— возразил он,— вычитаете код. Только код. Ну, разве это не замечательный язык?» Он нехвастал, это была правда, но я помню, как позже, много позже он говорил:«Пришлось отказаться от репортажа. Очень уж меня затягивал язык телеграфа». Долгие годы Хемингуэй-газетчик был свидетелем всякого рода парламентскойвозни, его это приучало путать большие политические вопросы, волнующие всечеловечество, с интригами и корыстной игрой политиканов — и он частоотмахивался от политики вообще. Сказывалась типично американская нелюбовь ктеории, анархо-индивидуализм западного интеллигента его поры, ненависть ковсяким закулисным махинациям. И все же, вспоминая позднее о кризисном длянего 1923 годе, он пишет: «Помню, как я возвратился с Ближнего Востока...совершенно подавленный тем, что происходит, и в Париже пытался чем-топомочь делу, то есть стать писателем... Холодный, как змий, я решил статьписателем и всю свою жизнь писать как можно правдивее». Хемингуэй говорил отом, как полезна для писателя работа в газете. Но что же все-таки извлек онсам из этой работы? Прежде всего, жизненный опыт, запас впечатлений и номеньший запас наблюдений от встреч с широким кругом людей. А в выработкеего стиля закрепление одного из уже давно приобретенных им качеств: емкоголаконизма, умения выжать главное и поставить это главное на ударное место,в ключевую фразу или заглавие. Почти два года длился второй тур газетной работы Хемингуэя; постояннойбазой его был Париж. За эти годы Хемингуэй много повидал и многомунаучился. Хемингуэй годами воспитывал в себе честное и серьезное отношение к слову,а именно такого отношения и не было в газете Хайндмарша, и не этого от неготребовали редактора. Именно в Торонто Хемингуэй пытался уклониться от этих поручений,пародируя в своих фельетонах напыщенный стиль газеты. Такова, например, егопарозия на рекламные публикации об американских курортах: «Прекрасное озеро Мухобойное гнездится как язва в самом сердце большихсеверных лесов. Вокруг него громоздятся величественные горы. А над нимивысится величественное небо. Со всех сторон его окружают величественныеберега. А берега усеяны величественной дохлой рыбой — заснувшей от скуки».Хемингуэй всегда ставил непременным условием для писателя совесть, чувствосправедливости. «Писателю, не умеющему различать, что справедливо и чтонесправедливо, лучше бы, чем писать романы, взяться за издание ежегодникапохвальных дипломов первых учеников». Он окончательно решил бросить газету, где ему становилось тесно и,главное, душно. В январе 1924 года он снова надолго прощается с Америкой иуезжает в Париж, чтобы стать писателем. Здесь ему снова приходится оченьтуго. Все надо было начинать сначала. Ведь в ноябре 1922 года у жены его,ехавшей к нему в Лозанну, выкрали чемодан, а в чемодане было все до этоговремени написанное Хемингуэем: почти законченный роман, восемнадцатьрассказов, тридцать стихотворений. Однако нет худа без добра: начинатьможно было, минуя уже пройденный ученический этап.V. НА ПОДСТУПАХ К МАСТЕРСТВУ Итак, опять Париж, но уже не как штаб-квартира корреспондента, в которойоттачивалось острие хемингуэевской манеры, а как литературный университет,как мастерская художника, где отшлифовывались грани его мастерства. Еще в конце 1921 года он получил доступ в литературные круги Парижарекомендательными письмами к Эзре Паунду и Гертруде Стайн. На некотороевремя они и стали его первыми наставниками в Париже. Одной из первых публикаций Хемингуэя была напечатанная в 1922 году в нью-орлеанском журнале Двурушник» («Double-Dealer») издевательская басенка.«Наконец»Он старался выплюнуть истину;Сначала во рту пересохло,Потом оп заболтал, распуская слюни;Истина повисла на его подбородке. « Среди других стихов есть сатирические зарисовки политических деятелей вдухе приведенного выше стихотворения о Теодоре Рузвельте. Таковы, например,стихи об участниках Лозаннской конференции, политиканах Стамбулинском,Венизелосе и др. под ироническим заглавием «Все они хотят мира — что естьмир?». Есть еще стихотворение «Митральеза» о верной портативной машинке«Корона», которая, как пулемет, прикрывает медленное продвижение пехоты умапо труднопреодолимому полю гладкого белого листа. Есть два-тристихотворения о жестокости и грязи дойны, одно об индейцах Оклахомы, одно опрощании с юностью, одно о буднях Латинского квартала — «Монпарнас» и,наконец, стихотворение «Эпиграф для главы, которое звучит действительно,словно эпиграф для главы романа «Фиеста»: Мы загадывали далеко, Но шли кратчайшим путем. И плясали под сатанинскую скрипку, Спеша, домой помолиться, . И служить одному господину ночью,Другому — днем.Некоторые стихи Хемингуэя были напечатаны в журналах «Литтл ревью» и«Поэтри», даже в немецком «Квершнит». Всего известно около дюжиныстихотворений Хемингуэя, из них десять были напечатаны в 1923 году в книжке«Три рассказа и десять стихотворений», тиражом в триста экземпляров. НоХемингуэй не обманывался и не переоценивал себя как поэта; он продолжалупорно работать над прозой. Хемингуэй отработал некоторые свои канзасскиезаметки репортера, зарисовки 'военного корреспондента, зарисовки боя быковв виде миниатюр размером в десять — двадцатьстрок, и восемнадцать таких миниатюр были изданы в Париже в 1924 году подзаглавием «В наше время» тиражом в сто семьдесят экземпляров. Книжка этабыла, конечно, только разведкой, наряду с которой Хемингуэй готовился и ксерьезному прорыву. Он писал много рассказов, и опубликовать некоторые из них помогла емуработа в журнале «Трансат-лантик ревью» Этот недолговечный журнал былдетищем Форда Медокса Форда. Уже пожилой, опытный романист, в прошломсоавтор Джозефа Конрада по одному из романов. Форд Медокс Форд обосновалсяв начале 20-х годов в Париже, охотно возился с начинающими авторами, создалдля них журнал. Хемингуэй жадно слушал рассказы Форда о Конраде, Гарди,Йетсе и охотно помогал ему редактировать журнал. Шел второй год вторичного пребывания Хемингуэя в Париже. Уже около пятилет он общался в Европе с людьми «потерянного поколения». Накоплен былбольшой запас наблюдений, отточено мастерство. И вот в 1925 году это далосвои результаты. Хемингуэй задумал и в очень короткий срок написал роман «Ивосходит солнце»', который был издан осенью 1926 года и принес ему,наконец, мировое признание. В середине 1927 года Хемингуэй второй раз женился — на парижскойжурналистке Полине Пфейфер, американке из Сэнт-Льюиса. Летом 1928 года, вразгар работы над романом «Прощай, оружие!», она перенесла трудные роды.Ребенок был извлечен путем кесарева сечения. К счастью, выжили и мать исын( но связанные с этим переживания отразились ив «Прощай, оружие!» иостались незабываемыми. О них написал Хемингуэй в Предисловии к «Прощай,оружие!» (1948). Написал он здесь, как уже упоминалось, и о том, что в туже осень 1928 года в Ок-Парке покончил с собою его отец. Легко представитьсебе, что эти события могли повлиять на общий тон романа, определить одиниз его мотивов — утрата всего дорогого и любимого. Хемингуэй пробыл на передовой недолго, всего с неделю; его ранило, ипосле госпиталя, уже перед окончанием войны, к его фронтовому опытуприбавилась служба в пехотной ударной части. Вот и все. Но недаром говорилсам Хемингуэй, что писателю нужно знать войну, но не окунаться в неенадолго. Может быть, именно краткость пребывания на фронте не далапритупиться первому впечатлению, а ранение еще заострило его. Потом замесяцы, проведенные в госпитале, Хемингуэй проверил и расширил - охватсвоих переживаний, слушая свидетелей катастрофы под Ка-поретто. И вот не только самые факты, но и художественная догадка, а в известнойстепени л разгадка происшедшего, сделали неделю на фронте достаточной длятого, чтобы через десять лет развернуть широкое полотно романа.В раннем стихотворении, уже цитированном выше, Хемингуэй писал, что днемслужит одному, а ночью другому господину. «Религиозное чувство появляется уменя только ночью», D откликается Фредерик Генри. И признается: «Иногда поночам я боюсь бога». И в этой расколотости на дневное и ночное нет ничегонеобычайного. Хемингуэй был человеком действия, не очень склонным кмедитациям. Однако и перед ним в эти ночные часы раскрывалась та стороначеловеческого существа, о которой писал Тютчев:Как океан объемлет шар земной. Земная жизнь кругом объята снами;И мы плывем, пылающею бездной. Со всех сторон окружены.Это чувство расколотости на дневное и ночное свойственно бывает даже людямтакого светлого мироощущения, как, например, Пушкину в «Воспоминании»(1828) или Роберту Фросту («Теперь я знаю: с ночью я знаком...»).Еще не изгладились последствия контузии, как для Хемингуэя наступили другиежизненные испытания, недовольство собою, тоска, «треклятая жизнь», откоторой заслониться можно было только работой. И вот когда с работой неладилось, а мозг бывалк тому же расторможен похмельем, то, что начиналось как ночные раздумья,вторгалось и в строй дневных мыслей. В начале 30-х годов для Хемингуэя закончился напряженный творческийпериод, когда он, работая сосредоточенно и упорно, выпустил за четыре года(1925—1929) четыре прогремевшие книги. Внешне кризис даже как бы не затронул его жизни, но на самом делеотбросил свою густую тень на его творчество. Ведь кризис был повсюду — ивСША, и в Европе, и в нем самом. Хемингуэю уже не сиделось в Европе Ему, видев-( чему Рим и Рур еще в годызарождения фашизма, Ев-с попа рисовалась жертвой Гитлера и Муссолини, апозднее Франко и Лаваля, Блюма и Невиля Чемберлена. Она делалась Европойоголтелого натиска фашизма и лицемерных уступок, закончившихся Мюнхеном ивторой мировой войной. Для Хемингуэ я это было отвратительно, и после«Прощай, оружие!» oHjf распрощавшись с Европой, в 1929 году обосновался воФлориде. После десятилетней внешней эмиграции, он, по сути дела, оказалсявнутренним эмигрантом, мало связанным с американской действительностью — «всвоей стране был словно иностранец» Почти все основные книги Хемингуэя показывают разные виды сопротивлениясоциальному неустройству, но, как правило, это образцы мужественногосопротивления в одиночку, и Хемингуэю ясны тщета и крах этих попыток. А / . Герой Хемингуэя — песчинка в бурях первой мировой войны и в водоворотепослевоенного просперити и кризиса. Хемингуэй не судит, не осуждает своихгероев. Он скорее соответчик. Он не дает им никаких рецептов, потому чтосам рецептов не знает. Разве что заставляет их, закусив губу, сдостоинством переносить испытания и самое смерть; он идет рядом с ними,сочувствует многим из них. Но Хемингуэй все-таки нашел для себя отдушину,общаясь с простыми людьми во Франции, Испании, у берегов Флориды, в Африкеи на Кубе. Однако в начале 30-х годов многое было еще впереди, и Хемингуэйпереживал тяжелый кризис. За семь лет — с 1929 по 1936 год—Хемингуэйопубликовал только сборник-рассказов, а также две книги смешанного инеопределенного жанра. Творческая работа Хемингуэя не прекращалась, онаприняла только новые формы. Это была") О и проба новых жанров, и поискиновых средств выражения, и вдумчивая оглядка на уже сделанное. Этосказывалось не только в трактате «Смедть после полудня» и в путевомдневнике «Зеленые холмы Африки», но даже в серии фельетонов для популярногожурнала «Эскуайр»/ Меньше было непосредственных творческих достижений и больше раздумий.Иногда, оглядываясь, он все же недоумевал: «А как же это у меня, всущности, получилось?» — и примеривался, как писать еще точнее,осязательнее и правдивее. Шло накапливание новых и по-новому осмысленныхвпечатлений, отсев наиболее значительных и волнующих его тем. Словом,Хемингуэй, и приостановившись, собирался с силами для нового броска вперед. [В 1933 году вышел его третий сборник рассказов «Победитель не получаетничего». В эту книгу опять вошли рассказы разных лет. В ней был продолжен изавершен (в рассказе «Отцы и дети») цикл о Нике Адамсе, закрепленынекоторые давние воспоминания, но прежде всего, выявлены и заостренынастроения последних лет. Мрачно и безнадежно заглавие этой книги, исборник оправдывает его. Это, пожалуй, самая мрачная и безнадежная книгаХемингуэя.Свои мысли о возврате к непосредственному, неиспорченному восприятию мираХемингуэй подкрепляет размышлениями о несовершенстве «машинного века»,который, по представлению западных интеллигентов, внес столько путаницы запоследние полтора столетия, а также размышлениями о бренности цивилизацииэтого века, очищаемой, по мысли Хемингуэя, потоком Гольфстрима, которыйнепреходящ, как творения настоящейчеловеческой культуры и искусства. Хемингуэя дотянуло уехать дальше. Онвместе с женой зимой 1933—1934 года предпринял охотничью экспедицию ввосточную экваториальную Африку. В годы своего кризиса Хемингуэй писал очень по-разному, на разные темы ив разной манере. Не утрачивая достигнутого мастерского владениянедоговоренным намеком ранних рассказов и скупой четкостью изобразительногоштриха описаний «Фиесты», Хемингуэй в 30-х годах дополняет свою языковуюпалитру и другими средствами. Как зоркий художник, он для описаний все чащепользуется развитым и разветвленным периодом с подробной детализацией. Неизвестно, сколько времени еще улаживал бы Хемингуэй свой материал, ноон ехал на войну в Испанию, и время не ждало. Кто знает — вернешься ли ещек рукописи. И надо денег, побольше денег для Испании. И надо скорее броситьв лицо богачам эту книгу, как пощечину за их отказ помочь или за подачки.Свои три рассказа он объединил в роман летом 1937 года, на время, приехавиз Испании во Флориду. В 1936 году Хемингуэй был психологически подготовлен к выходу из своегокризиса и к «прыжку» в Испанию уже тем, что он осознал этот кризис иотчасти воплотил его в «Снегах Килиманджаро». Однако события в Испаниивлекли его туда и по другой причине. Свои социально-экономические знанияписатель получил на практике: на своей шкуре участника первой мировойвойны, глазами корреспондента на Генуэзской и Лозаннской конференциях, наБлижнем Востоке и в Руре. Революция представлялась ему как прямое действие,как стихийный взрыв народного гнева в результате непереносимых угнетении иособенно после военного разгрома. «За проигранную войну, проиграннуюпозорно и окончательно, приходится расплачиваться распадом государственнойсистемы» («Старый газетчик», 1934). Организованная революционная борьбарабочего класса была ему чужда, а политика представлялась, прежде всего,хитросплетением всяких парламентских сделок, грязной игрой демагогов иполитиканов. На подоге 20-х годов он скорее чувством, чем умом, ощущалпредреволюционную обстановку послевоенной Европы и эмоционально готовился ккоренной ломке. «Непосредственно после войны, — писал он в 1934 году, — мирбыл гораздо ближе к революции, чем теперь. В те дни мы, верившие в нее,ждали ее с часу на час, призывали ее, возлагали на нее надежды — потому чтоона была логическим выводом». В Италии он видел первые бои всегопрогрессивного против наглеющего фашизма и навсегда вынес ненависть кфашизму всех мастей и оттенков.Считая своим долгом не только рассказать, но и показать американскойобщественности, какие испытания и какие зверства твердо выносят испанцыради победы Республики как народ своим мирным трудом поддерживает ееХемингуэй с головой уходит в съемку фильма «Испанская земля», сценаристом идиктором которого был он сам, режиссером — Йорис Ивенс,/ а оператором —Джон Ферно. В трудной и опасной боевой обстановке они снимают эпизоды боевза Университетский городок, атаку интербригадовцев на реке Хараме, бомбежкуМадрида. В мае Хемингуэй повез пленку в США. Ему удалось показать фильм вБелом Доме президенту Рузвельту. Он добился выпуска его в прокат сгордостью пишет в письмо от 24 июля 1937 года, что фильм принес крупнуюсумму в фонд помощи Испании. Сценарий «Испанской земли» был опубликован вКливленде, и авторский гонорар Хемингуэй послал вдове Хейльбруна. Навыручку от проката и на деньги, собранные Хемингуэем среди богатыхзнакомых, были куплены еще санитарные машины и медикаменты, но они так и непопали в Испанию: на них было распространено эмбарго по акту оневмешательстве. В августе 1937 года Хемингуэй вернулся в Испанию, побывал на Арагонскомфронте и под Теруэлем. В конце сентября в Мадриде была раскрыта крупнаявредительская, шпионская и террористическая организация «пятой колонны».Поздней осенью и зимой Хемингуэй сидел в пустом, полуразрушенном отелеФлорида, и о нем говорили: «Сидит в отеле Флорида и пишет веселую комедию».Весной 1938 года Хемингуэй ненадолго уехал домой в Америку. Но вести омартовском прорыве фронта на Эбро, о гибели большей части батальонаЛинкольна на речных переправах сорвали его опять из Флориды. В Испании онзастал тяжелые дни. Все лицемернее была политика невмешательства, всетеснее кольцо эмбарго, все настойчивее требование распустить интербригады,а с другой стороны, все откровеннее помощь генералу Франко со стороныГитлера и Муссолини. » На дорогах и переправах Каталонии Хемингуэй увиделпоток беженцев. По свежему впечатлению Хемингуэй пишет очерк «Старик умоста» А Это уже не фронтовой боец, а мирный крестьянин, уцелевший, бытьможет, только потому, что стоит нелетная погода. Но он не остается уфашистов и, покинув своих животных, уходит вместе с армией. На трехстраницах показана трагедия мирного населения Испании, согнанного снасиженных мест. Очерк был написан под гнетущим впечатлением поражения. Осень 1938 года принесла развал фронта на Эбро, а затем и потерю всейКаталонии. Новости из Испании уже не интересовали телеграфные агентства.Очередь была за Чехословакией. Для дальнейшего пребывания ненужного здесьагентству корреспондента Хемингуэю требовались деньги, и он засел за сериюочерков-рассказов для того же журнала «Эскуайр», который выручал его внедавние годы. Писал он их под гнетущим впечатлением надвигающейсякатастрофы. Это были, собственно, заготовки для уже задуманного им большогополотна, но позднее замысел изменился, и он не воспользовался этимиэскизами. Осенью 1960 года в журнале «Лайф» были опубликованы главы так и невышедшей книги «Опасное дето» о поездке Хемингуэя в 1959 году в Испанию 1/Внешний повод к созданию этой книги был прост. Сын друга Хемингуэя,матадора Каэтана Ордоньеса (выведенного им под именем Педро Ромеро в«Фиесте»),— молодой Антонио Ордоньес проводил соревнования с нынешнимфаворитом Домингином, а Хемингуэй в роли, так сказать, моральногоассистента и «летописца» сопровождал его по целой серии коррид в разныхгородах Испании.Хемингуэй за сорок лет видел королевскую Испанию, наконец, стряхнувшую цепифеодальных порядков. Видел республиканскую Испанию, упорно боровшуюся зачесть и свободу испанского народа, но из-за предательства всякого рода«пятых колонн» не смогшую справиться с вооруженным вмешательством. Наконец— подавленную и закованную в новые цепи страну непобежденных, которую онувидел во франкистской Испании, в 1959 году. Каждую из этих ИспанииХемингуэй так или иначе отразил на страницах своих книг, хотя о последнейон мог говорить лишь эзоповым языком намеков. Хемингуэй после семи лет,проведенных на различных фронтах, наконец обосновался с четвертой своейженой Мэрп Уэлш на Кубе и начал писать «большую книгу», огромное полотно,которое должно было показать виденное и пережитое за эти годы на земле, вводе и в воздухе» . По-видимому, эта кшгга включила бы и военныевпечатления, но работа над ней была рассчитана на много лет, а Хемингуэю нетерпелось высказать свое отношение к тому, как велась эта войнаамериканцами, и дать оценку того, к чему она привела. В 1949 году Хемингуэйпрервал работу над «большой книгой» и начал писать рассказ на военномматериале. Но тут подоспела поездка в Италию. На охоте отлетевший пыж попалему в глаз. Началось заражение крови. Некоторое время состояние Хемингуэясчитали безнадежным. Спасли его только огромные дозы пенициллина. Временноон полуслеп. Все это, по-видимому, нашло отражение в рассказе «Нужна собака-поводырь». Очевидно, опасаясь, что он не успеет сказать о войне то, что он, можетбыть, хотел сказать о ней на страницах «большой книги», Хемингуэй поспешилзакрепить это в начатом рассказе. По собственным его словам, он «не могостановиться, и рассказ вырос в роман» Хемингуэй считал своей основной целью писать только о том, что знаешь, иписать правду. А кого начинающий писатель знает лучше себя? ОднакоХемингуэй не писал автобиографии, все проведено им сквозь призмухудожественного вымысла, который для него правдивее эмпирических фактов.Хемингуэй обычно берет кусок жизни и, выделив основное, переносит его вусловный план искусства, сохраняя и в вымысле много увиденного ипережитого. И внутреннюю жизнь Хемингуэя можно лучше всего проследить ипонять по тому, что 'волновало его воображение и что воплощено им вхудожественных образах. Хемингуэй мастерски владел многими видами литературного оружия и в разноевремя применял их порознь, а иногда и вместе, в зависимости от поставленнойцели, художественной задачи и данных обстоятельств. Вторая мировая война. Хемингуэй на пять лет, позабыл, что он писатель. Онрядовой боец-фронтовик. И за все эти годы только немногие корреспонденции. Послевоенное похмелье и новые разочарования. Затвор в Финка Виджиа,подступающая старость. Долгая судорожная работа над «большой книгой». Тысяча девятьсот пятидесятый — пятьдесят четвертый годы — один удар задругим. Инвалидность, которая сужает творческие возможности и побуждаетспешить. Оглядка полковника Кантуэлла на свою юность и его плевок вгенералов-политиков в романе «За рекой, в тени деревьев», который соединяетпамфлет с романтикой. Мягкость тона в рассказе «Нужда собака-поводырь»;трактовка старика и мальчика — в этом все явственнее более человечноеотношение к своим героям. Тысяча девятьсот пятидесятые годы. После ряда новых ударов старость,наконец, наступила. Писательское дело — теперь уже вынужденно одинокоедело. Думающий старик, вслед за образом Ансельмо, создает фигуру Сантьяго.Повестью «Старик и море» — возвращение «на круги своя». На фонереминисценций Хемингуэй сливает реальный образ рыбака с мыслями и чувствамиавтора и создает повесть-то налог. Тысяча девятьсот шестьдесят — шестьдесят первый годы. Хемингуэй сорвансобытиями с насиженных мест на Кубе. Начинается угасание. «Большая книга»положена в сейф, как наследство. Прощание с прошлым. Паломничество поместам, где проходила юность. «Опасное лето», «Парижские годы». Последняяоглядка. И в ночь на 2 июля 1961 года — конец. Точка в далеко не завершеннойжизненной рукописи Хемингуэя.Только двигаясь по кругу — от содержания к форме и от нее опять ксодержанию,— можно хотя бы попытаться очертить то огромное пространство,которое занимает в уме, сердце и воображении мирового читателя творчествоХемингуэя, этого писателя-человека, со всеми его, такими человеческими,слабостями и заблуждениями и со всем его обаянием человека во весь рост,имя которого действительно звучи! гордо. Ошеломленный войной и неожиданнойславой ветерана, многого не понимая и даже не видя, двадцатилетнийХемингуэй снова окунулся в привычный мирок родного городка, но скоропочувствовал, что задыхается. Кругом было все то же, привычное, обжитое, нотеперь бесконечно чуждое. Позднее, в рассказе «Дома», Хемингуэй вспоминал:«В городе ничего не изменилось... но мир, в котором они жили, был не тотмир, в котором жил он». Все было чертовски сложно, и надо было врать, вратьна каждом шагу, о войне, о гроизме, о прикованных цепями германских нулем чеках, и надо былостановиться на колени рядом с тенью и молиться о том, чтобы снова статьдобр мальчиком. И ему, как Кребсу, герою этого рассказ несносна былаобязательная повседневная рутина: работать в конторе, приглядывать невесту,ходить в церковь, заводить полезные знакомства, спекулировать на рассказахо собственных мифических подвигах. Только ложь, притворство, подлаживание квзглядам и вкусам могли обеспечить ему место л признание. Не мудрено былосломаться и уступить. Но Хемингуэй прибег к уже испытанному лекарству: лето1919 года он провел в лесах Мичигана. Охотился, удил рыбу, читал, пробовалписать и там же решил, что это станет его жизненным делом. Но первые еголитературные опыты неизменно возвращались из редакций. Еще в годы детства Хемингуэя основными центрами американской культурнойжизни были Бостон с его Гарвардским университетом, цитадельюаристократического академизма так называемых «бостонских браминов», имногонациональный Нью-Йорк как издательский и театральный центр и прибежищебогемы в так называемом Гринич Вилледже. Хемингуэю одинаково чужды были иГарвард, и Гринич Вилледж. Выросший вблизи грубоватого, кипучего иразмашистого Чикаго, Хемингуэй был типичным юношей демократии ческогоСреднего Запада. К этому времени Ок-Парк стал уже предместьем Чикаго, и егонельзя было считать провинциальным захолустьем, но влияние нового,культурного Чикаго на Хемингуэя сказывалось еще очень слабо. Вырываясь ещев школьные годы на побывку в Чикаго, Хемингуэй на первых порах встречал тамбольше всего боксеров и других спортсменов, а то и липнувших к этой средегангстеров и аферистов. После возвращения из Европы, отдышавшись в лесахМичигана, Хемингуэй пытался обосноваться в Чикаго. Он даже попробовал войтив состав редакции журнала «Кооперетив Ком-монуэлс», однако вся затея сжурналом оказалась аферой, и Хемингуэй поспешил поскорее разделаться с этойработой. Не по душе было Хемингуэю в этой шумной столице дельцов и бандитовкак спортивной арены, так и биржи. К счастью, он познакомился с работникомрекламного агентства Смитом и поселился в его семье. В доме Смитов и егожена, и свояченица (впоследствии вышедшая замуж за Дос Пассоса), и еще одинпостоялец, товарищ Хемингуэя,— все занимались и интересовались литературойи вообще искусством, но серьезнее всех относился к своей литературнойпрофессии сам Хемингуэй. Хорошим знакомым Смитов был Шервуд Андерсон,который очень высоко оценил первые рассказы Хемингуэя, в том числе «У нас вМичигане». В доме Смитов Хемингуэй познакомился с начинающей пианисткоймисс Хэдли Ричард сон, и осенью 1921 года они поженились. Тем временем Хемингуэй усиленно готовился к писательской деятельности. Онпытался точно зафиксировать на бумаге то, что видел, слышал на матчах, втренировочных залах,— движения, свет, запах, любую деталь. Надо былоработать, и он устроился корреспондентом газеты в пограничном канадскомгороде Торонто. Зимой 1920 года и весной 1921 года он напечатал в газетах«Торонто дейли стар» и «Торонто стар цикли» полтора десятка репортажей ифельетонов на самые разнообразные темы: рыбная ловля и снобизм обывателей,заметки фронтовика и репортаж о чикагских боксерах и гангстерах. К гораздопозже.Вскоре после женитьбы Хемингуэй договорился с редакцией торонтской газеты отом, чтобы ему, как человеку, уже побывавшему в Европе и знающему языки,предоставлены были права внештатного корреспондента газеты с очень широкими свободным полем деятельности, с оплатой разъездных расходов, но безвсякого гарантированного оклада. Шервуд Андерсен снабдил Хемингуэярекомендательными письмами к своим парижским литературным друзьям, и вдекабре 1921 года чета Хемингуэев двинулась в Париж.Политический накал послевоенной жизни вовлек Хемингуэя и в более серьезноедело: ему поручили осветить работу Генуэзской конференции. Правда, из Генуии Рапаллоон шлет корреспонденции, довольно необычные для дипломатическогообозревателя Так, канцлер Вирт напоминает ему солиста на трубе в оркестрегерманской делегации, какой-то важный итальянский генерал показан однимзвуковым штрихом:позвякиваньем орденов при каждом движении. У англичан он подмечаетджентльменский вид и отличные костюмы. Но многое он разглядел в Италиилучше, чем иные «искушенные» корреспонденты. Так, некоторые из нихпреподносили Муссолини либо как великого человека. Наполеона современности,как человека, способного железной рукой одернуть ленивый инедисциплинированный итальянский народ; либо склонны были рассматривать егопросто как надутого шута. Хемингуэю удалось разглядеть Муссолини поближе. И, разоблачая его, каквеличайшего шарлатана Европы, он тут же предостерегает читателей своейгазеты от недооценки зловещих возможностей этого политикана и демагога. От Хемингуэя ждали корреспонденции о красной опасности в Италии, а онписал о подстроенном Муссолини убийстве фашистами социалистическогодепутата Маттеоти, преступлении, которое сделало Хемингуэя убежденнымантифашистом, каким он и оставался до конца своих дней. Один из соратниковХемингуэя — поэт Роберт Мак-Элмон писал о Муссолини:Вот Муссолини. У нас ему бы не удалось —Только не в нашей стране.Руку за лацкан. Пятиминутная паузаИ глаза, гипнотизирующие аудиторию...Да мы, в нашей стране,Забросали бы его тухлыми яйцамиНа второй минуте его гипнотического сеанса.Знаем мы этих странствующих гипнотизеров. Прямолинейный и влюбленный в свою родину, Мак-Элмон питал иллюзии,которых не избежал позднее и Синклер Льюис, назвав свой роман онарождающемся в США фашизме «У нас это невозможно». А вот Хемингуэй оказался более чутким, он не скло-зен был преуменьшатьдля США самую угрозу фашизма. И это он написал стихи о «защитнике»трудящихся от трестов, а на деле воинствующем политикане и певдодемократе,умело игравшем на обмане рабочих.— словом, о президенте Теодоре Рузвельте:Рабочие верили,Что он борется с трестами,И выставляли в окнах его портрет.«Вот он показал бы бошам во Франции!» —•Говорили они.Все может быть —Он мог бы сложить там голову,Может быть,Хотя генералы чаще умирают в постелиКак умер и он.И все легенды, порожденные им в жизни,Живут и процветают,И он не мешает им своим существованием. Издательство "Художественная Литература" Москва, Б-66, Ново-Босманская, 19 Иван Александрович Кашкин Эрнест Хемингуэй.




Нажми чтобы узнать.

Похожие:

Биография Эрнеста Хемингуэя iconРелигиозный фон романа Эрнеста Хемингуэя Прощай, оружие!

Биография Эрнеста Хемингуэя iconБиография
Жанр исторической художественной прозы. Современная биография выявляет, историческую национальную и социальную обусловленность, психологический...
Биография Эрнеста Хемингуэя iconБиография В. В. Маяковского Биография Владимира Владимировича Маяковского. (Составлена из произведения "Я сам") Владимир Владимирович Маяковский родился 7 июля 1893 года в селеБагдады, Кутаисской губернии Грузии

Биография Эрнеста Хемингуэя iconI. Введение. Роман Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол» в оценке отечественных и зарубежных критиков
Введение. Роман Э. Хемингуэя «По ком звонит колокол» в оценке отечественных и зарубежных критиков С. 3
Биография Эрнеста Хемингуэя iconБиография А. И. Неусыхина Биография А. И. Неусыхина Александр Иосифович Неусыхин исследователь и педагог родился 19 января 1898 года в Москве
После развода родителей, тяжко пережитого единственным сыном, мать Неусыхина работала в сёлах Ярославской губернии
Биография Эрнеста Хемингуэя iconКонстантин Бальмонт. Биография и творчество Константин Бальмонт. Биография и творчество
Константин Дмитриевич Бальмонт родился 3 июня 1867 года в деревне Гумнищи, Шуйского уезда, Владимирской губернии
Биография Эрнеста Хемингуэя iconБиография Иммануила Канта. Догматический и критический этапы творчества Биография Иммануила Канта
Две вещи наполняют душу все новым и нарастающим удивлением и благоговением, чем чаще, чем продолжительнее мы размышляем о них, звездное...
Биография Эрнеста Хемингуэя iconБиография и вклад в науку Н. И. Вавилова Биография и вклад в науку Н. И. Вавилова
Вавилов Николай Иванович (25. 11. 1887г. Москва 26. 01. 1943г. Саратов), советский генетик, растенивод, географ, создатель современных...
Биография Эрнеста Хемингуэя iconМиф, фольклор и сказка в произведениях Э. Хемингуэя
Целью работы является определение функции роли пейзажа и раскрытиеглубины подтекста с помощью способов моделирования мира человеком...
Биография Эрнеста Хемингуэя iconИнформационное письмо приглашаем Вас принять участие в Международной научной конференции «биография и творчество с. А. Есенина в энциклопедическом формате»
«биография и творчество с. А. Есенина в энциклопедическом формате», посвященной 116-й годовщине со дня рождения С. А. Есенина
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©rushkolnik.ru 2000-2015
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы