Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!) icon

Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!)



НазваниеКомпозиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!)
Дата конвертации11.08.2012
Размер316,16 Kb.
ТипРеферат
Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!)


Курганский Государственный Университет Композиция романа Э. Хэмингуэя «Прощай, оружие!» студентки 4 курса заочного отделения группы 425 филологического факультета Александровой Ольги Ивановны Курган 2002 Андрей Платонов прочитал в 1938 году роман Хэмингуэя «Прощай,оружие!» и написал рецензию, открывающуюся такими словами: «Из чтениянескольких произведений американского писателя Эрнеста Хэмингуэя мыубедились, что одной из главных его мыслей является мысль о нахождениичеловеческого достоинства… Главное же — достоинство — следует еще найти,открыть где-то в мире и в глубине действительности, заработать его (можетбыть, ценою тяжелой борьбы) и привить это новое чувство человеку, воспитатьи укрепить его в себе». Вопреки установившейся к тому времени на Западе критической традиции,определявшей Хэмингуэя как писателя, воспевающего насилие, жестокость,Платонов разглядел в своем американском собрате самое главное, скрытое отповерхностного взгляда, — его человечность, его бль и сострадание. С этой боли, с возмущенного неприятия гнусных обстоятельств жизни,обрекавших человека на прозябание и бессмысленную гибель, и начиналсяХэмингуэй как писатель. В стремлении правдиво — иными словами,реалистически изображать жизнь видел Хэмингуэй высшую задачу писателя, егопризвание. Он верил, что только правдой можно помочь человеку. До подлинных высот трагизма поднимается автор в романе «Прощай,оружие!», рассказывая историю любви между американским офицером ФредерикомГенри и английской сестрой милосердия Кэтрин Баркли, двумя песчинками,захваченными кровавым смерчем мировой войны. Война вообще занималазначительное место в творчестве Хэмингуэя. Отношение Хэмингуэя кимпериалистическим войнам было недвусмысленным. Через два десятка лет впредисловии к новому изданию романа «Прощай, оружие!» он заявлял: «Писательне может оставаться равнодушным к тому непрекращающемуся наглому,смертоубийственному, грязному преступлению, которое представляет собойвойна». Война сама по себе является трагедией, а любовь на войне, средистраданий, крови и смерти, тем более трагична. Любовь героев романапронизана предчувствием катастрофы. Кэтрин говорит своему возлюбленному:«Мне кажется, с нами случится все самое ужасное». Так оно и происходит. Ихотя Фредерик Генри заключает свой «сепаратный мир» — дезертирует из армиии бежит с любимой женщиной в нейтральную Швейцарию, где они наслаждаютсятишиной и миром, — рок настигает их, Кэтрин умирает во время родов. «Вотчем все кончается. Смертью. Не знаешь даже, к чему все это. Не успеваешьузнать. Тебя просто швыряют в жизнь и говорят тебе правила, и в первый жераз, когда тебя застанут врасплох, тебя убьют». Роман «Прощай, оружие!» — история любви на уровне отдельно взятыхсудеб, но также и повествование о поиске смысла и уверенности в мире. Этукнигу можно считать до определенной степени религиозной, и, хотя, она и недает религиозного истолкования событий, навеяна явно религиознойпроблематикой. Уже во второй главе романа Фредерик Генри упоминает о человеке,который отличается от большинства своим нетипичным поведением, словноявляется представителем какого-то другого человечества: «Вечером,спустившись в город, я сидел у окна публичного дома, того, что для офицеровв обществе приятеля и двух стаканов за бутылкой асти… Мой приятель увиделна улице нашего полкового священника, осторожно ступавшего по слякоти, истал стучать по стеклу, чтобы привлечь его внимание. Священник поднялголову. Он увидел нас и улыбнулся. Мой приятель поманил его пальцем.Священник покачал головой и прошел мимо». Простое на первый взгляд описание на самом деле символично. Слякоть,по которой осторожно ступает полковой священник, — это война, в буквальномсмысле, противная человеческой природе. Вынужденный принимать в нейучастие, как военнообязанный, он пытается отгородиться от любых другихсоприкосновений с неприятным для него образом жизни, и всей душой стремитсядомой в Абруцци, где, по его выражению, и Хемингуэй неоднократно повторяетэто, всегда «ясно и сухо». Братья по оружию не упускают случая посмеяться над ним или пытаютсяспровоцировать: «Священник каждую ночь сам по себе — Капитан сделал жеструкой и громко захохотал. Священник отнесся к этому, как к шутке. — Папахочет, чтобы войну выиграли австрийцы, — сказал майор. — Он любит Франца-Иосифа. Вот откуда у австрийцев и деньги берутся. Я — атеист.» [1] «— Вы читали когда-нибудь «Черную свинью? — спросил лейтенант. — Я вам достану. Вот книга, которая пошатнула мою веру. — Это грязная и дурная книга, — сказал священник. — Не может быть, чтобы она вам действительно нравилась. — Очень полезная книга, — сказал лейтенант. — Там все сказано про священников… — Все мыслящие люди атеисты, — сказал майор…»[2] Фредерик ни в этом, ни в последующих эпизодах не принимает участия взубоскальстве. Между ним и священником возникает симпатия, которуючувствуют оба. Священник даже предлагает ему провести отпуск у своих родныхв Абруцци в Капракотте, но Генри не суждено там побывать. «Мне хотелось поехать в Абруцци. Но я не поехал в места, где дорогиобледенелые и твердые, как железо, где в холод ясно и сухо… Я не поехал втакие места, а поехал туда, где дымные кафе и ночи, когда комната идеткругом и нужно смотреть в стену, чтобы она остановилась, пьяные ночи впостели, когда знаешь, что больше ничего нет… твердо веря, что большеничего нет, и нет, и нет…».[3] Становится понятным, что Фредерик Генри живет в мире, лишенномсверхъестественного обоснования, в мире богооставленном. Общеизвестнооткуда писатели позаимствовали это представление. Оно заимствовано изестествознания XIX-го века. Таков и мир Хемингуэя, мир без центра. Фредерик пытается объяснить и другим и себе, почему же все-таки непопал в местечко, где ясно и сухо — на родину священника, котораястановится неким символическим воплощением земли, где можно обрестиблагодать, каким-то другим измерением, «другой страной», о которойсвященник никогда не забывал. «Он всегда знал, чего я не знал и что,узнав, всегда был готов позабыть. Но это я понял поздней, а тогда непонимал». То, что Фредерик узнал позднее — это история, начинающаяся по тусторону «истории любви». А пока в книге главный герой живет в миреслучайных и бессмысленных связей, приходя к выводу, «что больше ничегонет». Хемигуэй снова подчеркивает его мировоззренческую незрелость,противопоставляя ей мировосприятие священника, который даже моложеФредерика. Кстати, в книге священник ни разу не назван по имени, тем самымподчеркивается, что это фигура символическая. Очень показательна сцена вгоспитале, когда священник навещает раненого Генри. Они разговаривают:« …— Что с вами, отец мой? У вас очень усталый вид.— Я устал, но я не имею на это права.— Это от жары.— Нет. Ведь еще только весна. На душе у меня тяжело.— Вам опротивела война?— Нет. Но я ненавижу войну.— Я тоже не нахожу в ней удовольствия, — сказал я.Он покачал головой и посмотрел в окно.— Вам она не мешает. Вам она не видна. Простите. Я знаю, вы ранены.— Это случайность.— И все-таки даже раненый, вы не видите ее.Я убежден в этом. Я сам не вижу ее, но я ее чувствую немного».[4] Речь идет о войне в широком смысле этого слова, не только междупредставителями разных государств или какой-то одной страны, а о вечнойвойне между добром и злом для религиозного человека, о вечной войнечеловека и природы, стихии внутри естественнонаучного мира для неверующего,смотря, кто и что выбирает. Самого Хемингуэй очень занимала эта мысль. И он четко говорит об этомв речи на 2-ом Конгрессе американских писателей:«…Но всякому писателю, захотевшему изучить войну, есть и долго еще будеткуда поехать. Впереди у нас, по-видимому, много лет необъявленных войн.Писатели могут участвовать в них по-разному. Впоследствии, возможно, придути награды. Но это не должно смущать писателей. Потому что наград еще долгоне будет». [5]Диалог Фредерика и полкового священника продолжается, делая религиозный фонроман все более очевидным. И снова показано их мировоззренческоенеравенство:«…— Там, на моей родине, считается естественным, что человек может любитьБога. Это не гнусная комедия.— Понимаю.Он посмотрел на меня и улыбнулся.— Вы понимаете, но вы не любите Бога.— Нет.— Совсем не любите? — спросил он.— Иногда по ночам я боюсь его.— Лучше бы вы любили его.— Я мало кого люблю.…— Вы полюбите. Я знаю, что полюбите. И тогда вы будете счастливы.— Я и так счастлив. Всегда счастлив.— Это совсем другое. Вы не можете понять, пока не испытаете». [6] Оказывается и для Генри есть непознанное в сфере чувственныхвосприятий. Для него острота переживания чувственного мира достигает своейвысшей точки, когда он предается алкоголю и любви. А священник вообщеотвергает такой подход. Мостик, который выбирает Фредерик, пытаясь понять священника — любовьк женщине, когда половое влечение уже достигает статуса любви. Носвященнику, как и до определенного времени, Генри, не знакома эта сфера.Фредерик пытается вызвать у него ассоциацию с любовью к матери, носвященника не впечатляет и это сравнение. Он наделен любовью к Богу, какталантом, как абсолютным музыкальным слухом, с детства. Он посвященный, и вто же время сторонний наблюдатель, почти равнодушный к своим ближним,отчужденный от остального мира. Но в большинстве своем, и любящие отчужденыот него. Таким образом, священник — служитель божественной Любви, алюбовники — земной. Конечно, не всех возлюбленных можно назватьслужителями, но мы имеем в виду будущих Кэтрин и Фредерика. Фредерику предстоял нелегкий путь духовного мужания. И первойступенькой для него могла стать только любовь к женщине, через восприятиеее не только как сиюминутного средства, позволяющего на мгновение забыть обессмысленности существования, а как ориентира в поисках духовного смысла.На момент разговора со священником в госпитале ему еще не открылся истинныйсмысл его отношений с Кэтрин. Роль священника — указать на следующийэтап этих отношений, на открытие подлинной сути любви: «желания жертвоватьсобой». Священник уходит, а Фредерик начинает мечтать о высокогорномместечке Абруцци, которое к этому моменту уже стало символическимобозначением религиозного отношения к миру. И все же пока Фредерик находится во власти совсем примитивных,первобытных ощущений. О сверхъестественном его заставляет задумыватьсятолько темнота. Ночь рождает в нем образ Бога ветхозаветного, карающего.Даже не Бога, а какой-то обезличенной враждебной силы, рока. Он не верит,но суеверен. Примерно в таком же состоянии находится и Кэтрин. Во времяпоследнего свидания перед его отъездом на боевое задание между нимипроисходит следующая сцена:«Она что-то расстегнула и сняла с шеи. Она вложила это мне в руку.— Это святой Антоний, — сказала она. — А завтра вечером приходите.— Разве вы католичка?— Нет. Но святой Антоний, говорят, очень помогает.— Буду беречь его ради вас. Прощайте.— Нет, — сказала она. — Не прощайте».Далее Хемингуэй интересно обыгрывает этот талисман, выявляя отношениеФредерика к традиции ношения оберегов:«Святой Антоний был в маленьком медальоне из белого металла. Я открылмедальон и вытряхнул его на ладонь.— Святой Антоний? — спросил шофер.— Да.— У меня тоже есть».Дальше Хемингуэй, используя свой излюбленный прием повторов, в данномслучае это повторы имени Святого, показывает насколько иронично,скептически относится герой к подарку, подчеркивая его вещественность,материальность, категорически отказывая ему в какой-либо таинственной силе:«Я положил Святого Антония обратно в медальон, собрал в комок тоненькуюзолотую цепочку и все вместе спрятал в боковой карман.— Вы его не наденете на шею?— Нет.— Лучше надеть. А иначе зачем он?— Хорошо, — сказал я. Я расстегнул замок золотой цепочки, надел ее на шею иснова застегнул замок. Святой повис на моем форменном френче, и я раскрылворот, отстегнул воротник рубашки и опустил святого Антония под рубашку.Сидя в машине, я чувствовал на груди его металлический футляр. Скоро япозабыл о нем. После своего ранения я его больше не видел. Вероятно, егоснял кто-нибудь на перевязочном пункте». Можно подумать, что Хемингуэй наказывает своего героя или героев за ихневерие, дескать, раз не веришь в помощь, которую могут оказать тебесверхъестественные силы, живи по правилам естественного отбора, а вусловиях войны каждую минуту выживай, если повезет. Но, как тогда объяснитьмучительную смерть шофера Пассини, который верил, что Святой Антоний егоохраняет. Правда, по своей наивности он думал, что образок помогает именнокогда висит на шее, а не лежит в «боковом кармане», что и посоветовалсделать Фредерику. Но и последнему это не помогло, и он был тяжело ранен,хотя и не убит, так что, в какой-то степени помогло. И все-таки в минутысвоей предсмертной агонии Пассини взывает к деве Марии и к Христу, дажеиспуганный раненый Фредерик, в критический момент произносит: «Господи…вызволи меня отсюда». Безусловно, Хемингуэй конкретно ни на чем не настаивает, не пытаетсячто-то дискредитировать, а что-то утвердить наверняка. Он простопоказывает, как может быть. Берущие за душу сцены, взывающие жалость ивопрос «почему?», «во имя чего?» подчеркивают человеческое одиночествоперед лицом страданий и смерти. Свойственное всем без исключения желание вкритический момент уцепиться за что-то, будь то слово «мама» или имяБогородицы. Но чтобы цепляться, надо оставаться, чтобы искать и думать,необходимо быть свидетелем событий, существовать. Герою предоставляетсятакая возможность. Заканчивается первая книга, начинается новый этап в истории любви. Онаначинает приобретать то настроение, о котором говорил священник.Долгожданная встреча происходит в миланском госпитале:« — Здравствуйте, милый! — сказала она. Лицо у нее было свежее и молодое иочень красивое. Я подумал, что никогда не видел такого красивого лица.— Здравствуйте! — сказал я. Как только я ее увидел, я понял, что влюблен внее. Все во мне перевернулось».[7] Поменялась обстановка, оказавшись в относительной безопасности, героипошли на поводу не у полу животных инстинктов, а у своей человечности,расслабились, предчувствуя, какими счастливыми могут быть. В результате, ксожалению, они становятся уязвимыми. Хемингуэй использует различные приемы,чтобы подчеркнуть это. Прежде всего — это диалоги. Так, Кэтрин после первыхночей, проведенных вместе, уже очень сильно привязывается к Фредерику,спешит раствориться в нем:« — Вот видишь, — сказала она. — Я делаю все, что ты хочешь.— Ты у меня умница.— Я только боюсь, что ты еще не совсем мной доволен.— Ты умница.— Я хочу того, чего хочешь ты. Меня больше нет. Только то, чего хочешьты». Учитывая, каким драматическим оказывается финал романа, можнопредположить, что Хемингуэй толкает героев в объятья друг друга, обрекая напоследующие страдания, тем самым, предостерегая от такой любви. Как быпоказывая, что по меркам провидения, герои ошибаются, тратя все своидушевные силы на любовь друг к другу. Нарушают вселенский закон, по сутидела, не выполняют первую заповедь, и должны быть за это наказаны. Фредерики Кэтрин подставляются, поддаются на провокацию, пытаясь найти опору исмысл жизни в любовных отношениях. Это своеобразная попытка сакрализациитаких отношений с целью придать жизни смысл. В целом это не оригинальнохемингуэевская тема, она встречается и в литературе XIX-го века, аследовательно, имеет свою предысторию. Любящие всегда отчуждены отостального мира, они не соотносят свое поведение с установленной системойобщественных обязательств. Здесь совершается служение культу — тайномукульту, к которому причастны только посвященные в таинство. Исходя из этого, следует рассматривать и последующее дезертирстволейтенанта Фредерика Генри. Да, он нарушает присягу, но его воинский долгизображается в книге как долг перед подчиненными. Но ни сам Фредерик, ни его подчиненные так и не осознали собственногодолга по отношению к войне вообще, не увидели в ней смысла. Их сплачиваетлишь чувство локтя и подлинное взаимоуважение. Поэтому, оставшись один,главный герой утрачивает понятие о воинском долге. И с этого момента егоподлинным долгом становится верность Кэтрин. А пока Хемингуэй аккуратнонагнетает предчувствие будущей трагедии, предчувствие обреченности.Неслучайно, когда Генри приходит в себя после успешно проведенной операции,и все, казалось бы, хорошо складывается, между ним и медсестрой Фергюссон,подругой Кэтрин, происходит следующий разговор:« — Придете к нам на свадьбу, Ферджи? — спросил я ее как-то.— Вы никогда не женитесь.— Женимся.— Нет, не женитесь.— Почему?— Поссоритесь до свадьбы.— Мы никогда не ссоримся.— Еще успеете.— Мы никогда не будем ссориться.— Значит, умрете. Поссоритесь или умрете. Так всегда бывает. И никто неженится». Ожидание худшего и пессимизм молодой медсестры можно объяснить тем,что ее лишила надежды война, разметавшая по свету ее братьев. Во всякомслучае, в благополучный исход она не верит и, как, подтвердится впоследующих главах, предвидит печальный исход романа Фредерика и Кэтрин. Герои пытаются подыскать способ, чтобы обезопасить себя отподозрительного будущего. Но в большей степени Фредерик ощущаетнеобходимость предпринять какое-то действие, чтобы подстраховаться:«Нельзя ли нам пожениться как-нибудь тайно? Вдруг со мной что-нибудьслучится или у тебя будет ребенок.»[8] О Кэтрин мы почти ничего не знаем, ну или только то, что онашотландка, и что у нее был жених, который погиб, и на память о нем у нееосталась только красивая трость. В разговоре она открыто признается, что нерелигиозна. Нам трудно судить об уровне ее интеллекта, образовании.Поэтому нельзя считать, что религиозность в высоком смысле этого словонедоступна ей с силу ее простоты, Кэтрин ведь и не набожна. И медальон сизображением святого, она дала Фредерику, не мудрствуя лукаво, а просто насчастье, совсем по-детски. Она, пожалуй, неосознанная язычница, воплощениевечной женственности, золотоволосая прекрасная Елена XX-го века, из-закоторой уже не ведутся войны, которая сама терпит тяготы войн и готоважертвовать собой ради мужчины.«…Понимаешь, милый, я счастлива и нам хорошо вдвоем. Я очень давно уже небыла счастлива, и, может быть, когда мы с тобой встретились, я была почтисумасшедшая. Может быть, совсем сумасшедшая. Но теперь мы счастливы и мылюбим друг друга. Ну, давай будем просто счастливы. Ведь ты счастлив,правда? Может, тебе не нравится во мне что-нибудь? Ну, что мне сделать,чтобы тебе было приятно? Хочешь, я распущу волосы? Хочешь?»[9] При этом интуиция все же подсказывает ей, что в этом мире за все надоплатить. И чем больше счастье, которое ты испытываешь, тем значительнейбудет цена. Но живет она сегодняшним днем, минутой, и хотя и делится сФредериком мыслями, что с ними «случится все самое ужасное», но просит егоне «тревожиться об этом». Больше всего она боится разлуки. И диапазон причин, по которым этаразлука может произойти, очень велик. Начиная, с того, что разлучницейможет стать другая женщина, какая-нибудь «красивая итальянка», и,заканчивая тем, что разлучницей может стать смерть, которая тут как тут вбогооставленном мире, в мире из одного Естества.Хемингуэй вновь и вновь создает особое настроение, меняет атмосферу, вкоторой существуют Фредерик и Кэтрин. На сей раз, он используетобыкновенное явление природы: дождь. Но простой дождь вырастает до размеровсимвола. Символа вселенской непогоды, из-за которой человеку так неуютно,холодно и промозгло. Из-за которой на дорогах образуется слякоть, покоторой неприятно пройти священнику во второй главе книги, потому что еевид напоминает о той самой глине из которой вышел человек и куда уйдет. «Мы тихо разговаривали, сидя на балконе. Луне пора было взойти, но надгородом был туман, и она не взошла, и спустя немного времени началоморосить, и мы вошли в комнату. Туман перешел в дождь, и спустя немногодождь полил очень сильно, и мы слышали, как он барабанит по крыше. Я встали подошел к двери, чтобы посмотреть, не заливает ли в комнату, нооказалось, что нет, и я оставил дверь открытой».Беда еще не проникла в уютный мирок двух влюбленных, но она уже за окном, и все решительнее о себе заявляет. Кэтрин, как существо более чувствительноеи впечатлительное через некоторое время распознает скрытый смысл ночногоненастья. В ее сознании образ дождя связан с самыми печальнымипредчувствиями:«…— А ты меня никогда не разлюбишь?— Нет.— И это ничего, что дождь?— Ничего.— Как хорошо. А то я боюсь дождя.— Почему?Меня клонило ко сну. За окном упорно лил дождь.— Не знаю, милый. Я всегда боялась дождя». [10] Фредерик пытается добиться от Кэтрин объяснений ее странного страха,она какое-то время медлит с ответом, но потом признается:« — Ну, хорошо. Я боюсь дождя, потому что иногда мне кажется, что я умру вдождь.— Что ты!— А иногда мне кажется, что ты умрешь.— Вот это больше похоже на правду.— Вовсе нет, милый. Потому что я могу тебя уберечь. Я знаю, что могу. Носебе ничем не поможешь». Фредерик воспринимает ее откровения как «сумасшедшие шотландскиебредни». Но ее мысль о том, что себе ничем не поможешь, впоследствииокажется пророческой. На этом сцена не заканчивается, и Кэтрин продолжаетизливать душу. Девушка мучительно хочет, «чтобы можно было не бояться».Фредерику как будто удается ее утешить. И тут Хемингуэй, пользуясь минимумвыразительных средств (в данном случае простым союзом «но»), настаивает натом, что умиротворение и покой двух влюбленных недолговечны:«Она плакала. Я стал утешать ее, и она перестала плакать. Но дождь всешел». То есть, не устранена главная причина, по которой с ними можетпроизойти что-то плохое, — «вселенская непогода», которая в образеобыкновенного дождя заявляет, что всегда была, есть, будет, и от неезависят человеческие судьбы. Мимоходом упоминается, что Фредерик получает «скучное письмо отсвященника». Хемингуэй неслучайно определяет это письмо как «скучное»,потому что на тот момент персонажи разделены: Генри в тылу, священник напередовой. Фредерику пока не до праздных разговоров, жизнь стала, насколько это возможно для него, гармоничной, наполненной любовью к земнойженщине. Священнику чужды его чувства, потому что подобной любви он никогдане испытывал. Но обоим молодым людям именно их персональные чувства кажутсясвященными. И теперь Хемингуэй выбирает хирурга Ринальди, чтобы противопоставитьим его во многом совершенно оправданный материализм и нигилизм. Ринальдисразу чувствует, что Фредерик изменился, когда тот, излечившись,возвращается в часть:«… — Всю свою жизнь я натыкаюсь на священные чувства. За вами я таких досих пор не знал. Но, конечно, и у вас они должны быть. — Он смотрел в пол.— А разве у вас нет?— Нет.— Никаких?— Никаких.— Вы позволили бы мне говорить что угодно о вашей матери, о вашей сестре?— И даже о вашей сестре, — живо сказал Ринальди.Мы оба засмеялись.— Каков сверхчеловек! — сказал я».Этот диалог — зеркальное отображение того, который состоялся между Генри иполковым священником. Только в роли личности, которой доступны эмоциивысшего порядка, более духовной, теперь выступает Фредерик. Ринальдиближе к земле, к материи. Он говорит о том, что знает только три вещи, откоторых ему «хорошо»: алкоголь, физическую любовь и свою работу. Воодушевленной своими новыми открытиями в области эмоций, Фредерикубеждает товарища, что тот узнает и другое, отчего «хорошо» на душе, ноРинальди отрицает такую возможность: «…Мы никогда ничего не узнаем. Мыродимся со всем тем, что у нас есть, и больше ничему не научаемся. Мыникогда не узнаем ничего нового. Мы начинаем путь уже законченными.»[11] Неприглядный натурализм, с которым сталкивается изо дня в деньвоенный врач, не оставляет сомнений в том, что индивидуум обречен. Заужином Пьяный Ринальди выбирает священника мишенью для своих богохульныхострот: « — Уж этот апостол Павел, — сказал Ринальди. — Сам был кобель ибабник, а как не стало силы, так объявил, что это грешно. Сам уже не могничего, так взялся поучать тех, кто еще в силе. Разве не так, Федерико?Майор улыбнулся. Мы в это время ели жаркое. — Я никогда не критикую святыхпосле захода солнца, — сказал я. Священник поднял глаза от тарелки иулыбнулся мне». Фредерик в эти минуты чувствует себя счастливым. С одной стороны, он впривычной обстановке, в кругу приятелей, он называет их «братьями пооружию». Он все снисходительно принимает, потому что теперь кое-что имеетза душой, свой секрет, свою любовь. Как и священнику, ему теперь есть кудавозвращаться. Того ждет обретение потерянного рая в Абруццах, а Фредерикамирная жизнь вместе с Кэтрин.Тем временем пьяные бредни Ринальди переходят в настоящую истерику:«… — Так нельзя. Говорят вам: так нельзя. Мрак и пустота, и больше ничегонет. Больше ничего нет, слышите? Ни черта. Я знаю это, когда не работаю.Священник покачал головой. Вестовой убрал жаркое.— Почему вы едите мясо? — обернулся Ринальди к священнику. — Разве вы незнаете, что сегодня пятница?— Сегодня четверг, — сказал священник.— Враки. Сегодня пятница. Вы едите тело Спасителя. Это божье мясо. Я знаю.Это дохлая австриячина. Вот что вы едите».[12] Разбитной хохмач Ринальди принадлежит к числу персонажей, которыепользуются «уважением» автора книги. Хемингуэй им доверяет, вкладывая в ихуста свои самые сокровенные мысли. Так хирург-итальянец не думает о смыслежизни, когда поглощен работой, но трудиться без отдыха ни один человек не всостоянии. А как только пауза возникает, непреодолимое отчаяние по поводуслучайности и конечности бытия, снова наваливается на него. И Хемингуэйвидел в работе основную опору, гарант хотя бы эпизодического душевногоспокойствия. А если ее не было, «…почва уходила из-под ног, и перед нимприоткрывалась черная бездна — ничто. В молчаливом грохоте его одинокихдушевных перепадов все отчетливей слышалась тоска по работе, настоящей,большой работе». Не знающий сна мужчина — человек, преследуемый смертью,бессмысленностью мироздания, ничто, преследуемый nada, — один из сквозныхсимволов хемингуэевского творчества. И в этом смысле Хемингуэй —религиозный писатель. Отчаяние не только из-за неустроенности и бедствий,но и, несмотря на богатство, уйму денег, все блага мир сего. Отчаяние,утверждающее бодрствование по ту сторону бессонницы, — это отчаяние,переживаемое человеком, который жаждет ощущения порядка и надежности,обретаемого в той или иной степени в религиозной вере, но не находящегооснований для своей веры.Ринальди тоже обуревает тоска по смыслу мироздания. И он тоже не знающийсна человек, погруженный в раздумья о ничто, о хаосе, мире из одногоЕстества. В основном это Естество проявляет себя по отношению к человекужестоко. И болезни — одно из проявлений этой жестокости. Болезнь настигаетРинальди:« — Ну вас к черту! — сказал Ринальди. — Они стараются от меня избавиться.Каждый вечер они стараются от меня избавиться. Я отбиваюсь, как могу. Чтоже такого, если у меня это? Это у всех. Это у всего мира».[13] Предположительно у него сифилис. В случае с Ринальди, полученная врезультате морального хаоса, царящего на войне. Но заболеть ей может любой,кто играет по правилам жизни. Исключение составляет только тот, кто неучаствует, например, полковой священник. «Я знаю кое-что получше. Добрый,славный священник, — у вас никогда не будет этого. А у бэби будет. Этоавария на производстве. Это просто авария на производстве». В сознании Ринальди бытие-это уже даже не драма тщетных ожиданий истоической выдержки, жестокая и бессмысленная, а нелепый конвейер,угловатый механизм, штампующий и отбраковывающий человеческие жизни. Уделомпопавшегося остается только терпение. Фредерик и священник остаются наедине и продолжают свой диалог,начавшийся еще в начале книги. Терпение, как основа духовной зрелостиоказывается в центре внимания их беседы. И теперь уже Фредерик оказываетсямудрее, привязывая это понятие к повседневности, к войне и даже к историирелигии. « — Значит, вы думаете, так оно и будет продолжаться? Ничего непроизойдет? — Не знаю. Но думаю, что австрийцы не перестанут воевать, раз ониодержали победу. Христианами нас делает поражение. — Но ведь австрийцы и так христиане — за исключением босняков. — Я не о христианской религии говорю. Я говорю о христианском духе. Он промолчал. — Мы все притихли, потому что потерпели поражение. Кто знает, какимбыл бы Христос, если бы Петр спас его в Гефсиманском саду. — Все таким же. — Не уверен, — сказал я».[14] Почему-то Хемингуэй долгое время считался антиинтеллектуальнымписателем, чьи герои бегут от мысли. На самом деле, это совсем не так. «Истина состоит в том, что Хемингуэя всегда глубоко интересовалиидеи, даже если критики считали само собой разумеющимся, что его занимаютчисто нутряные явления, и в течение многих лет его книги оказывали большеевлияние на сознание молодых американцев, чем сочинения любого философа-профессионала». Хемингуэй считал, и в романе «Прощай, оружие!» это четкопросматривается, что человеческое общество в целом, сам смысл человеческогосуществования пришли к закату, что настал закат западноевропейскойцивилизации. По духу ему близок стоик индивидуалист ницшеанского плана,свободный от всех иллюзий, лжи и стадной демагогии. Личность, порвавшая собществом, но не демонстративно, без вызова, а просто удалившаяся, чтобысоздать свое пространство и находить в себе достаточно сил, чтобы житьдальше. И Вариаций на эту тему будет предостаточно в рок поэзии XX-говека. Да, внутренний стержень, самодисциплина и профессиональная выучка немогут до конца подчинить себе реальность, но верность им составляетнеотъемлемую часть поражения с честью. Эта верность и позволяет сохранитьсвою малую территорию «чистой» и «светлой», дает возможность сберечь илиобрести свое достоинство в критические моменты жизни, предавая значение исмысл путанице человеческого существования. В третьей книге все отчетливее становится противопоставление тех, ктоне отдает себе отчета о происходящем вокруг, теряет голову от высокопарныхлозунгов и не обладает внутренней дисциплиной, персонажам, которыезаслуживают уважение автора. Первые — ведомые марионетки, живущие в пленужизненной суматохи, подверженные иллюзии вещей, другие, например, Фредерик,стремятся к самопознанию.Мир толкает человека к личной самодисциплине, к способности выстоять.Именно в третьей книге Фредерику предстоит отторгнуть себя от толпы, отхаоса мироздания. Вот-вот произойдет наступление австрийцев, и где-то в горах есть местадля оборонительных позиций, «но ничего не предпринято, чтоб подготовитьих», потому что речь уже не идет ни о стратегии, ни о патриотизме, всепущено на самотек. Фредерик, как никто, сознает это:«Когда бы милая моя с попутной тучей принеслась. Принеси ко мне Кэтринветер. Что ж, вот мы и попались. Все на свете попались, и дождику непотушить огня». Фронт прорван, в эпицентре суматоха отступления. Главный герой и его«братья по оружию» пытаются спастись. Некоторые, поддавшись панике, невыдерживают, бросают товарищей по несчастью и завязшую в слякоти машину,пытаясь спастись бегством. Фредерик и остальные открывают по ним огонь,потому что предатели и «слюнтяи» приравниваются к врагам.«— Я его застрелил, — сказал Бонелло. — Я за эту войну еще никого незастрелил, и я всю жизнь мечтал застрелить сержанта.— Застрелил курицу на насесте, — сказал Пиани. — Не очень-то быстро онлетел, когда ты в него стрелял.— Все равно. Я теперь всегда буду помнить об этом. Я убил эту сволочь,сержанта.— А что ты скажешь на исповеди? — спросил Аймо.— Скажу так: благословите меня, отец мой, я убил сержанта.Все трое засмеялись.— Он анархист, сказал Пиани. — Он не ходит в церковь».[15] Люди действуют полуосознанно, исходя из обстоятельств, ни в коей мерене соизмеряя свои поступки с постулатами церкви. Она сама по себе, а жизньвносит свои коррективы. Нет никакого трепета перед таинством исповеди,ничего святого нет.Беспорядочное отступление итальянской армии символизирует отсутствиегармонии в мире. Чтобы избежать расстрела по нелепому приговору,нацарапанному равнодушной рукой в карманном блокноте, Фредерикпредпринимает попытку спастись бегством. Ему это удается. Но как говорилосьвыше, Хемингуэй не просто своей авторской волей одаривает его везением.Бегство Фредерика — это решение выйти из игры, разорвать нелепые связи собществом. И теперь его сообщником или помощником, и для Хемингуэя это оченьважно, становиться не человек. На человека в этом мире уже нельзяположиться, слишком много факторов влияют на его поведение. СпасителемФредерика становится обычное бревно: «Когда я всплыл во второй раз, яувидел впереди себя бревно, и догнал его, и ухватился за него одной рукой.Я спрятал за ним голову и даже не пытался выглянуть… Мы миновали островок,поросший кустарником. Я ухватился за бревно обеими руками, и оно понесломеня по течению».[16] Прыжок в бурлящие воды реки от военной полиции приобретает ритуальноезначение. Это своеобразное «крещение», которое возрождает Фредерика дляновой жизни: «Гнев смыла река вместе с чувством долга. Впрочем, это чувствопрошло еще тогда, когда рука карабинера ухватила меня за ворот. Мнехотелось снять с себя мундир, хоть я не придавал особого значения внешнейстороне дела. Я сорвал звездочки, но это было просто ради удобства. Это небыло вопросом чести. Я ни к кому не питал злобы. Просто я с этим покончил.Я желал им всякой удачи. Среди них были и добрые, и храбрые, и выдержанные,и разумные, и они заслуживали удачи. Но меня это больше не касалось». Жить только ради себя и близкого человека, жить, находить счастье вудовлетворении простых человеческих потребностей, и больше ни о чем недумать. «Я создан не для того, чтобы думать. Я создан для того, чтобы есть.Да, черт возьми. Есть, и пить, и спать с Кэтрин. Может быть, сегодня. Нет,это невозможно. Но тогда завтра, и хороший ужин, и простыни, и никогдабольше не уезжать, разве только вместе». Итак, Фредерик сознательно заключил «сепаратный мир», а вода смыла снего обязательства перед обществом и человеческой историей. Он готовсыграть роль в последнем акте драмы своей жизни и извлечь из этой игры исвоего неизбежного поражения урок душевной стойкости человека-одиночки. После всех злоключений, оказавшись, наконец, в безопасности, вобъятиях любимой, Фредерик мысленно формулирует тот непреложный закон,который главенствует над человеческими судьбами. Этот юноша, который впринципе ни о чем задумываться не хотел, вынужден подытожить свой жизненныйопыт, и посетовать, что все именно так, а не иначе. «Когда люди столько мужества приносят в этот мир, мир должен убитьих, чтобы сломать, и поэтому он их и убивает. Мир ломает каждого, и многиепотом только крепче на изломе. Но тех, кто, не хочет сломиться, он убивает.Он убивает самых добрых, и самых нежных, и самых храбрых без разбора. Аесли ты ни то, ни другое, ни третье, можешь быть уверен, что и тебя убьют,только без особой спешки». В конце четвертой книги накануне побега Фредерика и Кэтрин вШвейцарию, старый граф Греффи, знакомый Фредерика во время игры на бильярдезамечает, что в романе Г. Уэллса «Мистер Бритлинг видит все насквозь» оченьхорошо, по его мнению, показана душа английской буржуазии. Для Фредерикаслово «душа» получает иной смысл. «— Я не знаю, что такое душа. — Бедняжка. Никто не знает, что такое душа. Вы — верующий? — Только ночью. Граф Греффи улыбнулся и повертел стакан в пальцах. — Я предполагал, что с возрастом стану набожнее, но почему-то этогоне случилось, — сказал он. — Очень сожалею. — Вы хотели бы жить после смерти? — сказал я и сейчас же спохватился,что глупо было упоминать о смерти. Но его не смутило это слово. — Смотря как жить. Эта жизнь очень приятна. Я хотел бы житьвечно».[17] Судя по всему, граф прожил довольно легко. Ему посчастливилосьминовать неприглядные стороны действительности. Гарантом его непрерывногоблагоденствия являются титул, средства, слепое везение. Приятный и светскийэстет, он был бы не прочь присовокупить к своей коллекции чувств, ощущений,впечатлений еще и набожность. Набожность, конечно, имеет большее отношениек обрядовой стороне религии, к служению путем выполнения правил. Набожностьв его понимании больше пристала старости. Это своеобразная попытказаслужить себе место по ту сторону смерти. Вместе со старостью, по мнениюграфа, приходит осторожность. Осторожность подразумевает попытку что-то вымолить или отмолить, наслучай, если после смерти вас ждет продолжение. Но Греффи не привык, что-либо делать без удовольствия и без азарта, не веря в то, что ты делаешь. Онтак и не стал набожным, очень сожалеет об этом, и по этой причине не можетмолиться, считая это нечестным. А, возможно, граф считает, что молитваневерующего не имеет силы. Как бы там ни было, он таки находит способрешения проблемы. «А если вы когда-нибудь станете набожным, помолитесь заменя, когда я умру. Я уже нескольких друзей просил об этом. Я надеялся самстать набожным, но этого не случилось…— Я, может быть, стану очень набожным, — сказал я. — Во всяком случае, ябуду молиться за вас.— Я всегда ожидал, что стану набожным. В моей семье все умирали оченьнабожными. Но почему-то этого не случилось». Разговор не заканчивается. Граф размышляет о том, что, возможно, уже«пережил свое религиозное чувство». Здесь глагол «пережил» может иметьдвоякое значение. С одной стороны, он может подразумевать, что с возрастомвообще все чувства притупляются, теряют свою насыщенность. И в 94 года,граф просто не в состоянии ощутить религиозное чувство в полной мере. Сдругой стороны, можно подумать, что когда-то давно он кратковременнопережил подобное чувство в связи с какими-то событиями, имевшими для негобольшое эмоциональное значение, например, с любовью к женщине. «Может быть,уже слишком поздно. Может быть, я пережил свое религиозное чувство.— У меня оно появляется только ночью.— Но ведь вы еще и любите. Не забывайте. Это тоже религиозное чувство.— Вы думаете?— Конечно».[18] Для Фредерика — это открытие, но Кэтрин думает также. Недаром в одномиз разговоров, она говорит ему о том, что он является ее религией, то естьсмыслом ее существования. Наступает ненастная ночь. Символ вселенской непогоды снова необходимХемингуэю, чтобы подчеркнуть, что героям вновь угрожает опасность, чтопосле кратковременной передышки им вновь предстоят испытания. Но если впредыдущий раз дождь только стучал в стекла, не проникая внутрь их жилья,то теперь он вторгается в уютное убежище, принося с собой холод и тревогу. «Ночью была гроза, и, проснувшись, я услышал, как дождь хлещет пооконным стеклам. В открытое окно заливала вода. Кто-то стучался в дверь. Яподошел к двери очень тихо, чтобы не разбудить Кэтрин, и отворил. Это былбармен. Он был в пальто и держал в руках мокрую шляпу. — Мне нужно поговорить с вами, tenente. — В чем дело? — Дело очень серьезное. Я огляделся. В комнате было темно. Я увидел лужу на полу под окном». Лужа под окном — символ протечки, прорыва, пробоины в крошечной лодкелюбви. Непостижимые причины, силы, которые определяют то, что суждено,прорывают фронт на котором двое влюбленных пытаются выстоять вопреки этимсилам. На сей раз героям удается бежать от обстоятельств, которыескладываются явно не в их пользу, и могут помешать их взаимодостаточности. «— Я хочу, чтобы совсем нельзя было разобрать, где ты, а где я. Я нехочу, чтоб ты уезжал. Я это нарочно сказала. Если тебе хочется, уезжай. Нотолько возвращайся скорее. Милый, ведь я же вообще не живу, когда я не стобой. — Я никогда не уеду, — сказал я. — Я ни на что не гожусь, когда тебянет. У меня нет никакой жизни. — Я хочу, чтобы у тебя была жизнь. Я хочу, чтобы у тебя была оченьхорошая жизнь. Но это будет наша общая жизнь, правда?»[19] Но замысел Хемингуэя состоял не в том, чтобы помочь героям пройтиогонь, воду и медные трубы, и оставить их наслаждаться друг другом. Хотяэта история и придуманная, но реальная действительность иногда предлагаетеще более неправдоподобные истории. Хемингуэй вполне отдавал себе отчет втом, что в мире предостаточно нелепой жестокости, страха, трагедий,катастроф, болезней. Да, история Кэтрин и Фредерика разворачивается вовремя войны, что предает ей большую динамичность, терпкость,экстремальность, драматичность. Но большие надежды влюбленных в результатеразрушает не война, а физиология (после кесарева сечения Кэтрин умирает отпотери крови). Такое могло произойти и в мирное время. Ловушка, в которуюпопадается человек, может оказаться какой угодно: болезнь, несчастныйслучай и тд., просто потому, что он смертен. «Бедная, бедная моя Кэт. Воткакой ценой приходится платить за то, что спишь вместе. Вот когдазахлопывается ловушка. Вот что получается за то, что любят друг друга.Хорошо еще, что существует газ. Что же это было раньше, без анестезии? Какначинается, точно в мельничное колесо попадаешь. Кэтрин очень легкоперенесла всю беременность. Это было совсем не так плохо. Ее даже почти нетошнило. До самого последнего времени у нее не было особенно неприятныхощущений. Но под конец она все-таки попалась. От расплаты не уйдешь. Чертас два!» Хемингуэй полагает, что поиск духовных ценностей должен непременноначинаться в процессе каких-то испытаний, во время столкновения человека сжестокостью мироздания. Именно перед лицом чего-то угрожающего человекосознает свою невероятную хрупкость, то, что лишить его жизни ничего нестоит. Так, неужели, задумывается он, на этом все и заканчивается: мысли,чувства, настроения, впечатления, нежность, любовь, счастье? Неужели потом,больше ничего нет? Неслучайно, религиозное мировоззрение предполагаетобратное, что ничего не кончается, что земная жизнь только подготовка,прелюдия вечной жизни души. Но человеку и это непонятно, потому он имеетчеткое, представление о том, какая она — жизнь, обещанная неизвестностьпугает его. Фредерик больше склонен считать, что потом ничего нет. Во время своихбессонных ночей он познал ничто. Смерть-предел ничто. Отсюда следует, чтокакую бы линию поведения, какую бы личную веру он ни брал на вооружение,они должны служить ему и не подвести даже перед лицом смерти. «Бедный малыш! Жаль, что я сам не задохся так, как он. Нет, не жаль.Хотя тогда бы не пришлось бы пройти через все эти смерти. Теперь Кэтринумрет. Вот чем все кончается. Смертью. Не знаешь даже, к чему все это. Неуспеваешь узнать. Тебя просто швыряют в жизнь и говорят тебе правила, и впервый же раз, когда тебя застанут врасплох, тебя убьют. Или тебя убьют низа что, как Аймо. Или заразят сифилисом, как Ринальди. Но рано или позднотебя убьют. В этом можешь быть уверен. Сиди и жди, и тебя убьют». Своей самодисциплиной, пониманием своей уязвимости герой стремитсяпридать какую-нибудь форму бесформенности своего существования. Такойформой для него были выучка солдата и верность влюбленного. Тема особой внутренней дисциплины возвращает нас к началу романа,когда и зародилась мысль о поисках смысла, сверхъестественного обоснованияжизни. Религиозный фон романа не затерялся в череде описываемых событий, авыходил на поверхность вновь и вновь, чтобы в самые решающие моментыобогатить смысл происходящего. Фредерик, наверное, искренне хотел поверитьв Бога, стать набожным. Но опять же, по своему складу, он мог это сделать,не столько размышляя, сколько просто в благодарность. В благодарность, чтоего сохранили живым и здоровым во всех перипетиях войны. В благодарность зато, что он нашел таки свою половинку, а Кэтрин стала для него именно такой,той самой единственной женщиной. Это подтверждает один из его внутреннихмонологов: «Я знал многих женщин, но всегда оставался одиноким, бывая сними, а это — худшее одиночество. Но тут мы никогда не ощущали одиночестваи никогда не ощущали страха, когда были вместе. Я знаю, что ночью не то же,что днем, что все по-другому, что днем нельзя объяснить ночное, потому чтооно тогда не существует, и если человек уже почувствовал себя одиноким, тоночью одиночество особенно страшно. Но с Кэтрин ночь почти ничем неотличалась от дня, разве что ночью было еще лучше». [20] В какие-то считанные часы ситуация кардинально меняется. Фредерикпонимает, что стремительно теряет все, что приобрел. Его ребенококазывается нежизнеспособным, Кэтрин при смерти. Следует отметить, что Хемингуэй несколько раз подчеркивает, чтоКэтрин имеет более устоявшуюся позицию по поводу того, как следуетвоспринимать свой приход в этот мир. Она несколько раз прямо говорит, чтоне религиозна, и, похоже, не утруждает себя мыслями на эти темы. Но непотому, что она пустая. В ней, скорее всего, было инстинктивное женскоесмирение. Она хотела немногого: счастливо прожить с любимым мужчиной, иметьот него детей, но только, чтобы это продолжалось долго. При поступлении в больницу, из стен которой живой она уже не выйдет,во время оформления необходимых документов, Хемингуэй позволяет Кэтрин всжатой форме еще раз зафиксировать свою позицию. Позицию, которая, кстати,ничуть не противоречит христианскому представлению о семье. Она всего лишьхотела прилепиться к мужчине и составлять с ним единое целое. «Внизу за конторкой сидела женщина, которая писала в книгу имя ифамилию Кэтрин, возраст, адрес, сведения о родственниках и о религии.Кэтрин сказала, что у нее нет никакой религии, и женщина поставила противэтого слова в книге черточку. Кэтрин сказала, что ее фамилия Генри». В тот момент, когда счастье навсегда уходит, как песок сквозь пальцыФредерика, он возвращается к тому, с чего начал. Не получая доказательствсуществования Бога милосердного, герой убеждается, что все вокруг лишьнагромождение нелепых случайностей. Что человек, в сущности, убог инезначителен, а все, что с ним происходит всего лишь лотерея. «Однажды на привале в лесу я подложил в костер корягу, которая кишеламуравьями. Когда она загорелась, муравьи выползли наружу и сначаладвинулись к середине, где был огонь, потом повернули и побежали к концукоряги. Когда на конце их набралось слишком много, они стали падать вогонь. Некоторым удалось выбраться, и, обгорелые, сплющенные, они поползлипрочь, сами не зная куда. Но большинство ползло к огню, и потом опятьназад, и толпилось на холодном конце, и потом падало в огонь. Помню, ятогда подумал, что это похоже на светопреставление и что вот блестящийслучай для меня изобразить мессию, вытащить корягу из огня и отбросить еетуда, где муравьи смогут выбраться на землю. Но вместо этого я лишьвыплеснул на корягу воду из оловянной кружки, которую мне нужно былоопорожнить…Вероятно, вода, вылитая на горящую корягу, только ошпариламуравьев».[21] Теперь Фредерик признает, что попытка обрести абсолютный смысл винтимных отношениях обречена на поражение. Она обречена, так как подверженалюбым превратностям мира, в котором люди напоминают муравьев, мечущихся попылающей коряге, в котором смерть, по словам Кэтрин, «только сквернаяшутка». Но как бы там ни было, значение дисциплины и стоической выдержки неумоляется. Да, жизнь не имеет оправдания, но можно обрести свое идеальное«я» в той степени, в какой ты способен сформулировать свой кодекс иследовать ему. И пока живешь, ты можешь ревностно блюсти свое представлениео себе. За каждой типично хемингуэевской ситуацией маячит поражение.Характерные хемингуэевские герои всегда поставлены перед гибелью иликатастрофой. Однако и в поражении, и в смерти им удается что-то обрести.Именно в этом заключен особый интерес Хемингуэя к подобным персонажам иситуациям. Его герои, стоящие перед лицом поражения, — не нытики, не те,кто спешат исчезнуть, не уплатив проигрыша, не соглашатели и не трусы — ониосознают, что в принимаемой ими боксерской стойке, особой выдержке, плотносжатых губах и состоит своего рода победа. И если им и суждено остатьсяпобежденным. Они утверждают представление о своеобразном кодексе чести,исполнение которого делает мужчину мужчиной и отличает его от тех, ктослепо увлекается стихийными порывами чувств, иначе говоря, от «слюнтяев». Однако, на последних страницах пятой книги все же есть момент, когдастоическая невозмутимость покидает героя, когда наружу в потоке словпрорываются его надежда, его смятение, его страх перед тем, чтонеотвратимо. Фредерик приподнимает свое забрало, по-человечески обращаясь ктому, кто, все же, может быть, лично следит за его судьбой, кто можетказнить, но может и помиловать. «Я знал, что она умрет, и молился, чтоб она не умерла. Не дай ейумереть. Господи, господи, не дай ей умереть. Я все исполню, что ты велишь,только не дай ей умереть. Нет, нет, нет, милый господи, не дай ей умереть.Господи, сделай так, чтобы она не умерла. Я все исполню, только не дай ейумереть. Господи, милый господи, не дай ей умереть».[22] Кэтрин, как и предчувствовала, умерла в дождь. Прощание с ней,показалось Фредерику прощанием «со статуей». На последней странице он снова один, сам по себе, но другой,возмужавший на войне и под сенью любви. Уже никогда ему не быть прежним,потому что мгновения простоты мыслей и чувств навсегда утрачены. Именносамодисциплина кодекса и опыт формируют его, сообщая Фредерику чувствостиля и красивой формы. Это приложимо не только к его частной трагедии, нои к жизни вообще. Внутренняя дисциплина и пережитый опыт способны придатьей значение. Принести порядок и моральный смысл в путаницу человеческогосуществования. Итог полуосознанного богоискательства Фредерика так и не подведен. Онконстатирует факт своего поражения, но не ропщет. Его состояние в финалеромана можно назвать озлобленным смирением, хотя всю дорогу он так и неможет смириться с фактом того, что пришел в этот мир. Абстрактно онразмышлял о том, что «христианами нас делает поражение», и уточняет, чторечь идет о христианском духе. Правда, непонятно, произойдет ли это напрактике, например, с ним. Что касается самого Хемингуэя, то он в какой-тостепени считал, что до мелочей продуманный порядок природы свидетельствуето Божественном разуме. Фредерик воспринимает природу только как окружающуюсреду, не пытаясь провести какие-либо аналогии. Он все время боялся Бога, и страх этот не пройдет, потому что всегдабудет, что потерять, если не любимую, то здоровье, друга, родственника.Можно предположить и такое, что когда священник советует ему в начале книгине бояться, а любить Бога, а Фредерик не в состоянии ощущать ничегоподобного, он и обрекает себя на существование в мире Бога карающего, а немилосердного. Можно считать, что и композиция романа — это своеобразноеветхозаветное Пятикнижие, когда смерть — еще предел всему, когда смерть ещене побеждена искупительной жертвой Христа. Это в общем-то объясняет ипечальный финал романа.Библиография: 1. Злобин Г. По ту сторону мечты М.: «Художественная литература» 1985. 2. Писатели США о литературе, том 2 М.: «Прогресс» 1982. 3. Уоррен П. Как работает поэт М.: «Радуга» 1988. 4. Хемингуэй Э. Прощай, оружие! М.: «Художественная литература», 1988 5. Хемингуэй Э. Собрание сочинений М.: «Литература», СПб.: «Кристалл», 2001.-----------------------[1] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» 2001 г. СПб«Кристалл» стр. 465.[2] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» 2001 г. СПб«Кристалл» стр. 466.[3] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» 2001 г. СПб«Кристалл» стр. 470.[4] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб» 2001 «Кристалл»стр.471.[5] Писатели США о литературе М.: «Прогресс» 1982 г. Хемингуэй Э. Речь на2-ом Конгрессе американских писателей «Писатель и война» стр.92[6] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристал» » 2001стр.417.[7] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» » 2001 стр.531.[8] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристал» 2001стр.543.[9] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристал» 2001стр.548.[10] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристал» 2001стр.556.[11] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» 2001стр.589.[12] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» 2001стр.592.[13] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» 2001стр.594.[14] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» 2001стр.596.[15]Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» 2001стр.596.[16] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» 2001стр.634.[17] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» 2001стр.659.[18] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» 2001стр.661.[19] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» 2001стр.689.[20] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» 2001стр.709.[21] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» 2001стр.698.[22] Хемингуэй. Э. Собрание сочинений М.: «Литература» СПб «Кристалл» 2001стр.710.




Нажми чтобы узнать.

Похожие:

Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!) iconРелигиозный фон романа Эрнеста Хемингуэя Прощай, оружие!

Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!) iconРоман «Прощай, оружие!» истории любви на уровне отдельно взятых судеб, но также и повествование о поиске смысла и уверенности в мире
Роман «Прощай, оружие!» истории любви на уровне отдельно взятых судеб, но также и повествование о поиске смысла и уверенности в мире....
Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!) iconРабочая программа дисциплины история искусств
«Философия», «Композиция», «Русский язык и культура речи», «Основы инженерного творчества», «Художественное материаловедение», «Художественная...
Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!) iconВопросы к экзамену по литературе 10 класс Женские образы в романе Лермонтова «Герой нашего времени»
Композиция романа «Герой нашего времени», ее роль в формировании портрета Печорина
Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!) iconЛитература первой половины XX века (зачет) Модернистские течения в литературе первой половины ХХ века
Композиция романа М. Павича «Хазарский словарь», его идейное и структурное единство
Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!) iconАндрей Болконский герой романа "Война и мир"
На первых же страницах романа перед нами предстаёт князь Андрей Болконский. Один из главных героев романа и, без сомнения, один из...
Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!) iconТест по обж 10 класс «Химическое оружие» Тест по обж 10 класс «Химическое оружие»
А оружие поражения, действие которого основано на использование опасных химических элементов
Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!) iconОpужие массового поpажения ядерное оружие
Биологическое оружие 1) Биологические средства (БС) и вызываемые заболевания (чума, холера
Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!) iconНанотехнологии - невидимое оружие всемирного переворота
С помощью нанотехнологий можно будет создать такое оружие, по сравнению с которым атомная бомба покажется ведром с песком (иллюстрация...
Композиция романа Э. Хэмингуэя (Прощай, оружие!) iconАбсолютное оружие (Средства массовой информации)
Представим, что вчера было создано новое оружие, и нас попросили оценить степень его опасности и предложить меры борьбы с ним
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©rushkolnik.ru 2000-2015
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы