Византия и Русь icon

Византия и Русь



НазваниеВизантия и Русь
Дата конвертации19.07.2012
Размер367.51 Kb.
ТипРеферат
Византия и Русь


МИНИСТЕРСТВО СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА И ПРОДОВОЛЬСТВИЯ РОССИЙСКОЙ ФЕДЕРАЦИИ ДЕПАРТАМЕНТ КАДРОВОЙ ПОЛИТИКИ И ОБРАЗОВАНИЯ КРАСНОЯРСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ АГРАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ КАФЕДРА КУЛЬТУРОЛОГИИ РЕФЕРАТ НА ТЕМУ: Византия и Русь Выполнил: студент гр. Ю-12 Аминджанов А.А. Проверил: доцент Стеблецова Т.Б. КРАСНОЯРСК - 2003 Содержание.Введение. 31. Русь и христианство. 42. Византия, крестоносцы и варвары. 53. Взаимоотношения Руси и Византии. 74. Византия и Запад. 95. Россия - евразийское государство. 17Заключение. 23Список использованной литературы. 24 Введение. Понимание и ценностное восприятие Византийской империи в русскомсамосознании допетровского времени и, с другой стороны, в идеологии XIX—XXвв. — очень существенно, даже принципиально расходятся. Говоря кратко ипросто, до XVIII века Византия воспринималась на Руси — в общем и целом — всамом положительном духе, а в последующее время для наиболее влиятельныхидеологов характерно негативное отношение к ней. Правда, в конце XIX —начале XX вв. начинает складываться и противоположная тенденция (особенноярко выразившаяся в течении евразийства), но она, в свою очередь,наталкивается на сильное сопротивление, и можно без преувеличенияутверждать, что и сегодня очень широко распространена более или менее"отрицательная" оценка роли Византийской империи в истории России. Тут мне почти наверняка возразят, что дело обстоит не совсем так, ибообщепризнанно позитивное значение приятия Русью христианства отвизантийской Церкви. Однако, рассматривая проблему во всей еемногосторонности, мы убедимся, что она значительно более сложна ипротиворечива. 1. Русь и христианство. Во-первых, существует и в последнее время усиливается стремлениепереоценить уже и само по себе обращение к христианству, подавившемувосточнославянские языческие верования, которые, по убеждению сторонниковэтого взгляда, воплощали в себе подлинно самобытные начала Руси. С другой стороны, многие историки — и это не случайно — пытались ипытаются доказать, что русские в действительности восприняли христианствоне из Византии, но либо из Болгарии (см., например, работы влиятельного всвое время историка М. Д. Приселкова), либо из Моравии (Н. К. Никольский),либо от норманнов-варягов (Е. Е. Голубинский); в последнее время былавыдвинута еще особенная версия об ирландском происхождении русскогохристианства (наш современник А. Г. Кузьмин). Наконец, очень многие из тех историков и идеологов, которые признаютвизантийские истоки христианской Руси, вместе с тем стремились и стремятсяутвердить представление о том, что древнерусская церковь — как и ДревняяРусь в целом — с самого начала находилась будто бы в состоянии упорнойборьбы с Византией за свою независимость, каковой, мол, постоянно угрожалКонстантинополь.
Так, великий деятель русской церкви и культуры XI века митрополитКиевский Иларион преподносится в качестве своего рода непримиримого борца свизантийской церковью, и созданное Иларионом гениальное "Слово о законе иБлагодати" с XIX века и до нашего времени пытаются толковать как якобыпротивовизантийское по своей основной цели и смыслу выступление. Между тем подобное истолкование поистине нелепо; чтобы убедиться вэтом, достаточно беспристрастно вдуматься хотя бы в следующее суждениемитрополита Илариона — в его слова о "благоверънии земли Гречьске,христолюбиви же и сильно Верою, како единого Бога в Троици чтуть икланяются, како в них деются силы и чудеса и знамения, како цьркви людипредьстоять и вси Богови простоять..." Или слова о Владимире Святославиче,который "принесъша крсть (крест) от Новаго Иерусалима — Константина града".Выдающийся историк М.Н. Тихомиров не без иронии заметил в свое время: "Втаких словах нельзя было говорить против Византии"[1]. Но и до сего дняИлариона, тщатся изобразить неким принципиальным врагом Византии и ееЦеркви... Все это не могло не иметь существенной причины. И дело здесь, как ябуду стремиться доказать, в том, что, начиная со времени Петра I, Россия ивполне реально, практически устремилась на Запад, и в своем самосознаниииспытывала мощнейшее воздействие западной идеологии. А Запад издавна,—можно даже сказать извечно,— непримиримо противостоял Византии. 2. Византия, крестоносцы и варвары. ...В V веке "варварские" племена, создавшие впоследствии современнуюзападноевропейскую цивилизацию и культуру, беспощадно разгромили ослабевшийРим. Словно предвидя эту участь великого города, римский императорКонстантин I Великий еще в 20-е годы предыдущего, IV века перенес центрИмперии на 1300 км к Востоку, в древний греческий Византии, получившийзатем имена "Новый Рим" и "Город Константина" (Константинополь). Этотгород, в отличие от Рима, сумел отстоять себя в борьбе с "варварами", иВизантия явилась единственной прямой наследницей античного мира и прожиласвою богатую и сложную историю, длившуюся более тысячи ста лет. Правда, в 1204 году — через восемь столетий после разгрома Рима — в"Новый Рим" вторглись далекие потомки тех самых варваров — крестоносцы. Воснованной на многолетних разысканиях книге М. А. Заборова "Крестоносцы наВостоке" (1980) сообщается, в частности: "В разрушительных оргиях погибли... замечательные произведенияантичных художников и скульпторов, сотни лет хранившиеся в Константинополе.Варвары-крестоносцы ничего не смыслили в искусстве. Они умели ценить толькометалл. Мрамор, дерево, кость, из которых были некогда сооруженыархитектурные и скульптурные памятники, подвергались полному уничтожению.Впрочем, и металл получил у них своеобразную оценку. Для того, чтобыудобнее было определить стоимость добычи, крестоносцы превратили в слиткимассу расхищенных ими художественных изделий из металла. Такая участьпостигла, например, великолепную бронзовую статую богини Геры Самосской...Был сброшен с постамента и разбит гигантский бронзовый Геркулес, творениегениального Лисиппа (придворного художника Александра Македонского)...Западных вандалов не остановили ни статуя волчицы, вскармливавшей Ромула иРема... ни даже изваяние Девы Марии, находившееся в центре города... В 1204г. западные варвары... уничтожили не только памятники искусства. В пепелбыли обращены богатейшие константинопольские книгохранилища... произведениядревних философов и писателей, религиозные тексты, иллюминированныеевангелия... Они жгли их запросто, как и все прочее... Византийская столицаникогда уже не смогла оправиться от последствий нашествия латинскихкрестоносцев"[2]. Картина впечатляющая, но необходимо осознать, что едва ли сколько-нибудь уместны употребленные в этом тексте слова "варвары" и "вандалы"; кXIII веку западноевропейская средневековая культура была уже достаточновысоко развита,— ведь это время "Проторенессанса"; архитектура, церковнаяживопись и скульптура, прикладное искусство, письменность Западной Европыпереживали период расцвета,— что показано, например, в классической работеО. А. Добиаш-Рождественской "Западное средневековое искусство" (1929). Словом, поведение крестоносцев диктовалось не их чуждостью культуревообще, но чуждостью и, более того, враждебностью по отношению именно кВизантии и ее культуре,— потому и вели они себя примерно так же, как ихдействительно еще "варварские" предки, захватившие Рим в далеком Vстолетии... Чтобы признать справедливость этого утверждения, достаточно, полагаю,познакомиться с "позицией" основоположника ренессансной культуры Запада —Франческо Петрарки. Через полтора столетия после захвата Константинополякрестоносцами, в 1352 году, Византии в очередной раз нанесли тяжелейшийущерб генуэзские купцы-пираты (генуэзцы и венецианцы вообще сыграли главнуюроль в крушении Византии; турки в 1453 году захватили уже почти бессильныйк тому времени Константинополь). И Петрарка (которого не заподозришь внедостатке культуры!) писал в своем послании "Дожу и Совету Генуи", что он"очень доволен" разгромом "лукавых малодушных гречишек" и хочет, "чтобыпозорная их империя и гнездо заблуждений были выкорчеваны вашими (то естьгенуэзскими.- В. К.) руками, если только Христос изберет вас отмстителямиза Свое поношение и вам поручит возмездие, не к добру затянутое (даже так?— В. К.) всем католическим народом" (Ф. Петрарка. Книга о делахповседневных. XIV, 5. — Перевод В. В. Бибихина). Но вернемся еще раз к "крестоносному" разгрому Константинополя в 1204году. При мысли о нем естественно напрашивается чрезвычайно выразительноесопоставление. В 988 или 989 году, то есть еще за два столетия с лишним донашествия крестоносцев, русский князь Владимир Святославич овладел главнымвизантийским городом в Крыму — Херсонесом (по-русски — Корсунью). Как иКонстантинополь, Херсонес был создан еще в древнегреческую эпоху и являлсобой подобное же совокупное воплощение античной и собственно византийскойкультуры. До недавнего времени в историографии господствовало мнение,согласно которому русское войско, войдя в Херсонес, будто бы обошлось сгородом так же, как крестоносцы с Константинополем,— разрушило и сожгло вседо основания и дотла. Однако в новейших исследованиях вполне убедительнодоказано, что никакого урона Херсонес тогда не претерпел (см. "ВизантийскийВременник" на 1989 и 1990 гг.,— то есть тома 50 и 51),— о чемсвидетельствует, кстати, и русский летописный рассказ о взятии Корсуни.Правда, Владимир Святославич увез в Киев ценные трофеи; как сказано влетописи, "взя же ида, 2 капища медяны и 4 кони медяны, иже и ныне стоятьза Святою Богородицею, якоже несведуще мнять я мрамаряны суща" ("взял ссобой, уходя, двух бронзовых идолов и четырех бронзовых коней, что и теперьстоят за церковью Святой Богородицы, и которых невежды считаютмраморными"). Сама детальность рассказа убеждает, что в начале XII века(когда создавалась "Повесть временных лет") бронзовые фигуры людей и конейвсе еще красовались в центре Киева. И это отношение русских (еще в Х веке!)к ценностям культуры Византии о многом говорит. Мне, правда, могутнапомнить, что и фактический руководитель похода крестоносцев в 1204 году,венецианский дож Энрико Дандоло спас от уничтожения четверку бронзовыхконей, изваянных тем же Лисиппом, и ее привезли из Константинополя вВенецию. Но это было все же исключением на фоне тотального уничтожениявизантийских культурных сокровищ... А поскольку, как уже отмечено, ровноникаких достоверных сведений о "варварском" поведении русских в Херсонесенет, приходится сделать вывод, что версия о мнимом разорении этоговизантийского города в 988 (или 989) году сконструирована историками XIXвека "по образцу" опустошения Константинополя в 1204 году... На делеотношение Запада и Руси к Византии было принципиально различным. 3. Взаимоотношения Руси и Византии. Здесь невозможно охарактеризовать всю многовековую историювзаимоотношений Руси и Византии, начиная с хождения в Константинопольпервого (правившего на рубеже VIII— IX вв.) киевского князя Кия, который,по летописи, "велику честь приял" от византийского императора. Остановимсятолько на первом военном столкновении русских и византийцев. 18 июня 860года войско Руси осадило Константинополь (сведения о более ранних подобныхатаках недостоверны). Новейшие исследования показали, что этот поход былсовершен под диктатом Хазарского каганата. Это неоспоримо явствует, вчастности, из того факта, что в том же 860 году Византия отправилапосольство во главе со святыми Кириллом и Мефодием не в Киев, а в тогдашнююстолицу Хазарского каганата — Семендер на Северном Кавказе (есть, правда,серьезные основания полагать, что на обратном пути это посольство посетилои Киев). Отмечу еще, что в одном из позднейших византийских сочиненийпредводитель похода на Константинополь (это был, очевидно, киевский князьАскольд) точно определен как "воевода кагана" (то есть властителя Хазарии). Особенное, даже исключительное значение имеют для нас рассказынепосредственного свидетеля и прямого участника событий — одного изнаиболее выдающихся деятелей Византии за всю ее историю,константинопольского патриарха св. Фотия (он, кстати сказать, называетрусских "рабствующим" народом,— имея в виду, как полагают, тогдашнююподчиненность Руси Хазарскому каганату; именно по его инициативе и былоотправлено к хазарам посольство его великих учеников св. Кирилла иМефодия). Св. Фотий свидетельствовал, что в июне 860 года Константинополь "едване был поднят на копье", что русским "легко было взять его, а жителямневозможно защищать", что "спасение города находилось в руках врагов исохранение его зависело от их великодушия... город не взят по их милости" ит. п. Фотия даже уязвило, как он отметил, "бесславие от этого великодушия".Но так или иначе 23 июня жители Константинополя неожиданно "увиделиврагов... удаляющимися, и город, которому угрожало расхищение, избавившимсяот разорения". Впоследствии, в XI веке, византийские хронисты, не желая, по всейвероятности, признавать это русское "великодушие", выдумали, что будто быбуря по божественной воле разметала атакующий флот (эта выдумка былавоспринята и нашей летописью). Между тем очевидец событий Фотийнедвусмысленно сообщает, что во время нашествия русских "море тихо ибезмятежно расстилало хребет свой, доставляя им приятное и вожделенноеплавание". Позже патриарх Фотий писал, что "россы" восприняли "чистую инеподдельную Веру Христианскую, с любовью поставив себя в чине подданных идрузей, вместо грабления нас и великой против нас дерзости, которую имелинезадолго"[3]. Правда, это свершившееся в 860-х годах приобщение русских христианствуне было широким и прочным; действительное Крещение Руси совершилось толькочерез столетие с лишним. Но речь сейчас идет о другом — о том, что можноназвать "архетипом", изначальным прообразом отношения Руси к Византии.Нелегко или даже невозможно дать вполне определенный ответ на вопрос,почему в 860 году русские, уже почти захватив Константинополь, по своейволе сняли осаду и вскоре — пусть пока в лице немногих — обратились крелигии византийцев. Но во всяком случае ясно, что в IX веке русские велисебя в отношении Второго Рима совершенно иначе, чем западные народы в Vвеке в отношении Первого и в ХIII-м — Второго Рима. Могут напомнить, что после 860 года Русь не раз вступала в военныеконфликты с Византией (походы Олега и Игоря, затем Святослава и, наконец, в1043 году — Владимира, сына Ярослава Мудрого); однако новейшие исследованиядоказали, что каждый раз дело обстояло гораздо сложнее, чем этопредставлялось до недавнего времени (так, и Святослав, и Владимир Ярославичотправлялись в свои походы по приглашению определенных сил самой Византии).В дальнейшем еще будет идти речь об этих многообразных историческихситуациях и их истинном значении. 4. Византия и Запад. Вернемся к теме "Византия и Запад". Наиболее существен именно тотфакт, что Запад воспринимал и поныне воспринимает иные — даже и самыевысокоразвитые — цивилизации планеты только как не обладающие собственнойбезусловной ценностью "объекты" приложения своих сил. Это присущемироощущению и "среднего" человека Запада, и крупнейших его мыслителей.Так, в 1820-х годах Гегель в своей "Философии истории" утверждал, что, мол,"самим Провидением" именно и только на Запад "возложена задача... свободнотворить в мире, исходя из субъективного самосознания", и что-де в техслучаях, когда "западный мир устремлялся в иные страны в Крестовых походах,при открытии и завоевании Америки... он не соприкасался с предшествовавшимему всемирно-историческим народом" (то есть народами, имеющими "самоценное"значение в истории мира) ~ и потому имел полное право "творить" все по-своему во всех "иных странах",— в частности, в Византии (тут же Гегель безкаких-либо доказательств заявил, что "история высокообразованной Восточнойримской империи... представляет нам тысячелетний ряд беспрестанныхпреступлений, слабостей, низостей и проявлений бесхарактерности, ужаснейшуюи потому всего менее интересную картину"[4]; естественно, что разбойкрестоносцев получает при этом полное оправдание...). Вместе с тем, несомненно, что лишь благодаря этому своемугеополитическому "эгоцентризму" и "эгоизму" Запад смог сыграть грандиознуюроль на планете. И было бы заведомо неправильным воспринимать его роль вмировой истории только критически, только "отрицательно". Уже само по себестремление "свободно творить в мире, исходя из субъективногосамосознания",— беря таким образом на себя всю полноту ответственности,—являет подлинно героическую суть Запада. С этой точки зрения Запад в самомделе не имеет себе равных, и его последовательное овладение всей планетой,—до самых дальних континентов и даже затерянных в мировом океане островков,—одно из ярчайших выражений человеческого героизма вообще. Необходимо толькосознавать, что понятие "героическое", которое безоговорочно покоряет душиюношей, вовсе не сводится к "положительному" содержанию и отнюдь несовпадает с критериями нравственности. Для "объектов" героического деянияоно вполне может предстать как нечто крайне негативное. Еще более важно понять, что, вполне обоснованно восхищаясь героикойЗапада, ни в коем случае не следует разделять его восприятие и оценкуостального мира, иных цивилизаций и культур. В высшей степени прискорбно,что в русском самосознании Запад слишком часто и прочно представал ипредстает в качестве непререкаемой, даже единственной "меры вещей". Западное непризнание всемирно-исторической ценности всего "другого","иного", чем он сам, с особенной ясностью выступает в отношенииВизантийской империи. Даже такой, казалось бы, широкий и терпимый (всравнении, например, с французскими просветителями, говорившими о Византиив жанре грубой брани) западный идеолог, как Гердер, писал в своемфундаментальном трактате "Идеи к философии истории человечества"(1782—1788), что Византия предстает-де в качестве "двуглавого чудовища,которое именовалось духовной и светской властью, дразнило и подавлялодругие народы и... едва может отдать себе спокойный отчет в том, для чегонужны людям религия и для чего правительство... Отсюда пошли все пороки,все жестокости омерзительной (даже так! —В. К.) византийскойистории..."[5]. Мне могут возразить, что такое отрицание чуть ли не самого права насуществование Византии имело место два столетия назад, а ныне Западпонимает дело иначе, ибо в его идеологии в XX веке начало утверждатьсяпредставление о равноправности или даже равноценности различных цивилизацийи культур. Это вроде бы действительно так: во-первых, в новейшее время наЗападе было создано немало более или менее объективных исследований историиВизантии (и других "незападных" государств), а во-вторых, западнаяисториософия в лице Шпенглера и Тойнби так или иначе провозгласиларавенство цивилизаций (здесь стоит напомнить, что в России это былоосуществлено еще в XIX веке — в историософии Н. Я. Данилевского и К. Н.Леонтьева). Да, казалось бы, крупнейший представитель английской историософииАрнольд Тойнби (1889—1975) уже в 1920—1930-х годах искупил грех западнойидеологии, утвердив представление о десятках вполне "суверенных" и равнодостойных внимания цивилизаций, существовавших и существующих на Земле, и втом числе православных — византийской, а затем российской. Однако, приобращении к конкретным рассуждениям Тойнби о Византии мы сталкиваемся споистине поразительными противоречиями. С одной стороны, британскиймыслитель утверждает, что "первоначально у православия были болеемногообещающие перспективы, чем у Запада" и что Византия вообще "опередилазападное христианство на семь или восемь столетий, ибо ни одно государствона Западе не могло сравниться с Восточной Римской империей вплоть до XV—XVI вв." (это, в сущности, простая констатация фактов, изученных западнымиисториками Византии в течение XIX — начала XX вв.). И тем не менее столь "лестные" для Византии суждения тут же по сутидела полностью опровергаются. После первой из процити-рованных фраз Тойнбизаявляет, что "византийские императоры неустанно искажали и уродовали своеистинное наследие", а в связи со второй фразой выражает решительноенедовольство по тому поводу, что уже в VIII веке византийский император ЛевIII "смог повернуть православно-христианскую историю на совершеннонезападный путь"[6]. Здесь важно заметить, что, рассуждая о ряде других цивилизаций, Тойнбине попрекает их за их явно "незападный" путь. Но о Византии он неожиданно(ведь именно он последовательнее, чем какой-либо другой представительзападной историософии, провозгласил равенство всех самостоятельныхцивилизаций!) начинает говорить точно так же, как те идеологи, для которыхЗапад — это, в сущности, как бы единственная имеющая безусловное право насуществование цивилизация. И в заключение параграфа "Восточная Римскаяимперия..." Тойнби без обиняков клеймит, по его словам, "извращенную игреховную природу" этой империи. Объясняется все это достаточно просто. Византия была единственнопрямой соперницей Запада. Это совершенно наглядно отразилось в том, что в Хвеке (точно — в 962 году) на Западе была провозглашена "Священная Римскаяимперия" (то есть как бы другой "Новый Рим"), надолго ставшая основой всегозападного устройства. И впоследствии Запад (как мы еще увидим) стремилсяотнять у своей восточной соперницы даже и само это имя "Римская"... При этом соперничество складывалось сначала явно не в пользу Запада.Тойнби в приведенном выше высказывании напомнил, что "вплоть до XV—XVI вв."Византия "опережала" Запад... Немаловажно заметить, что Тойнби, который вобщетеоретическом плане так или иначе отказывается от прямолинейногопонятия "прогресс", не смог в данном случае преодолеть западный соблазн;ведь в глубоком смысле Византия не "опережала" кого-либо, а развертываласвое самостоятельное, своеобразное культурное творчество, мерить которое пошкале "прогресса" — занятие, прямо скажем, примитивное (вот выразительныйпример: Франческо Петрарка и преподобный Сергий Радонежский былисовременниками, но решать, кто кого из них "опережал" — дело не тольконеблагодарное, но и просто нелепое,— хотя сопоставление этих двух личностейможет многое прояснить). Впрочем, Тойнби говорит и о своеобразии Византии,— правда, тут жетолкуя его в сущности как "безобразие". Он сопоставляет Запад и Византию вследующем рассуждении: "История отношений между церковью и государствомуказывает на самое большое и самое серьезное расхождение между католическимЗападом и православным Востоком"; на Западе эти отношения сложились в виде"системы подчинения множества местных государств единой вселенской церкви"(пребывающей в Риме). Между тема Византии имело место слияние церкви игосударства,— слияние, которое Тойнби едва ли адекватно определил как"подчинение церкви государству", ибо для истории Византии не менеехарактерно и обратное — подчинение государства церкви. Тойнби стремится представить империю, в которой было-де установленобезоговорочное "подчинение церкви государству", как заведомо деспотическую,всецело основанную на голом насилии. В его рассуждениях о Византиипостоянно говорится о "жестком контроле", "нещадном подавлении","государственных репрессиях", даже "свирепости" и т. п. Однако, посколькуко времени создания его историософии западные исследователи более или менееобъективно осветили фактическую, реальную историю Византии, Тойнби, явнопротивореча своим собственным общим оценкам, говорит, например, что вВизантии "использование политической власти в религиозных целях было,следует отметить, весьма тактичным по сравнению с кровопролитнымирелигиозными войнами, которые вел Карл Великий в аналогичной ситуации". Вотличие от Византии, констатирует также Тойнби, "западное христианство...прибрало к рукам... все европейские земли... вплоть до Эльбы". К тому же,пишет он, "на Западе безоговорочно считали, что латынь являетсяединственным и всеобщим языком литургии... Разительным контрастом этойлатинской тирании выглядит удивительный либерализм православных. Они непредприняли ни одной попытки придать греческому языку статус монопольного"(в связи с этим стоит вспомнить, что в IX веке св. Кирилл и Мефодий создалиславянскую письменность, а в XIV веке — как бы продолжая их дело — русскийсвятой Стефан Пермский создал зырянскую, т. е. коми). Итак, существуют два совершенно различных "представления" о Византии,одно из которых — всецело тенденциозная западная идеологема, мрачный инередко даже зловещий миф о Византии, а другое — так или иначепросвечивающая сквозь этот миф реальность византийской истории. Исходя из фактов, Тойнби пишет, например, что "восточно-римскоеправительство традиционно отличалось умеренностью". Но он же, подвергаярезкой критике византийское монашество за недостаточную "активность",противопоставляет ему в качестве своего рода идеала западноевропейскоемонашество: "Франциск и Доминик вывели монахов из сельских монастырей вширокий мир... Напрасно мы будем искать какую-либо параллель этому движениюв православии". Но ведь это "выведение" западного монашества в "широкий мир"выразилось "ярче" всего в создании доминиканцами (и, отча-сти,францисканцами) "Святой инквизиции", которая отправила на пытки и казнисотни тысяч "еретиков"! А в истории Византии действительно не было "какой-либо параллели" этому явлению. Не менее характерна и судьба иудеев на Западе и, с другой стороны, вВизантии. В западноевропейских странах в XII—XVI веках было уничтожено,согласно сведениям "Еврейской энциклопедии", примерно 400 тысячприверженцев иудаизма — то есть 40 процентов тогдашнего мировогоиудейства... А многие из уцелевших нашли убежище в Византии, где — несмотряна все конфликты христиан и иудеев,— ничего подобного западноевропейскому"геноциду" все же не произошло. Речь идет, разумеется, отнюдь не о том, что Византия являла собойсовершенство. Но безусловно необходимо преодолеть навязанное западнойидеологией представление о Византийской империи как о некоем "уродстве".Ведь даже обладающий репутацией апологета равноценности цивилизаций Тойнбипостоянно употребляет по отношению к Византии такие "термины", как"уродование", "искажение", "дисгармония", "извращение" и т. п. Ясно, что вкачестве якобы беспристрастного "критерия" берется здесь цивилизация икультура Запада. И в самом деле: Тойнби с какой-то даже наивной откровенностьюутверждает, что единственным "спасением" для Византии было бы превращениеее в прямое подобие Запада. Он пишет, например, что в Византии "в VII в.появились некоторые признаки... возвращения на путь, избранный для Западапапой Григорием Великим (590—604)". Однако "развитие вселенского патриархав духе папства" все же не свершилось, и в результате, мол, "православноехристианство выглядело болезненно дисгармоничным, что было платой за выборневерного пути". Вполне понятно, что на "неверном пути" нельзя было достичьникаких действительно ценных результатов. В 1984—1991 годах в Москве вышел в свет фундаментальный (объемом около180 авт. листов) трехтомный труд "Культура Византии", созданныйпервоклассными современными специалистами России. Со всей доказательностьюраскрывается здесь богатейшее,— чрезвычайно многообразное и глубокосамобытное — культурное творчество, совершавшееся в продолжение более чемтысячелетия в Византии. Но проштудировали этот труд немногие, и в сознаниибольшинства из тех, кто так или иначе касается проблемы "византийскогонаследства", по-прежнему господствует заведомо ложное и по самой своей сутинегативное "мнение" об этом наследстве,— мнение, в конечном счетевосходящее к идеологам Запада. Очень характерно, что в России — подвоздействием западно-европейских представлений -- принято относить Византиюк "Востоку", хотя Константинополь расположен западнее Киева и, тем более,Москвы... Еще раз повторю, что нельзя, да и ни к чему "идеализировать" Византию(хотя такая тенденция — правда, весьма узкая — имела место в русской мысли)и усматривать в ее истории — в противовес идеологам Запада —"превосходство" над западной цивилизацией и культурой. Речь может и должнаидти только об имеющем полное право на существование своеобразии. Если на Западе с давних времен средоточие церкви существовало (о чемговорит, в частности, Тойнби) само по себе, "отдельно",— как специфическоетеократическое государство (Stato Pontifico,— т. е. ГосударствоПервосвященника, в Папской области, возникшей еще в VIII веке), то вВизантии так или иначе сложилось единство церкви и государства.Византийскую империю вполне уместно поэтому определить как идеократическое(имея в виду власть православных идей) государство; между тем Западуприсуще то, что следует определить термином номократия — власть закона (отгреч. nomos — закон); с этой точки зрения азиатские общества уместноопределить термином "этократия" — от греч. etos — обычай. И именно об этом неприязненно и саркастически писал Гердер. ВВизантии, согласно его по-своему достаточно метким характеристикам,христианская идея "сбила с толку ум человеческий ("ум", конечно, понимаетсяв чисто западном смысле.— В. К.)— вместо того, чтобы жить на земле, людиучились ходить по воздуху... долг людей по отношению к государству путали счистыми отношениями людей к Богу и, сами не ведая того, положили в основуВизантийской христианской империи... религию монахов,— как же могли неутратиться верные соотношения... между обязанностями и правами, наконец,даже и между сословиями государства?.. Здесь, конечно, произносили речибоговдохновенные мужи патриархи, епископы, священники, но к кому ониобращали свои речи, о чем говорили?.. Перед безумной, испорченной,несдержанной толпой должны были изъяснять они Царство Божие... О как жалеюя тебя, о Златоуст, о Хризостом!.."[7] (великий деятель византийской церквиIV—V вв. Иоанн Златоуст). Все это, повторю, по-своему метко и даже — не побоюсь сказать — верно.И западные государства, цель которых в конечном счете сводилась кустановлению строго упорядоченных соотношений "между правами иобязанностями" и "между сословиями", к четкому утверждению "долга людей поотношению к государству" и т.п., предстают, в сравнении с Византией,действительно как нечто принципиально более "рациональное", всецелонаправленное на устроение реальной, земной человеческой жизни. И нельзя не видеть, что большинство русских идеологов (да и вообщерусских людей). Х1Х—XX веков относилось к "благоустроенности" западнойцивилизации с глубоким уважением или даже преклонением и, более того,острой завистью. Правда, в России не столь уж редко раздавались голоса,обличавшие "бездуховность" этой цивилизации, но можно со всейосновательностью утверждать, что подобные нападки чаще всего порождалостремление противостоять господствующему в России безоговорочному пиететуперед Западом. Между тем в западной идеологии не только царило принципиальнонегативное восприятие Византии (и — о чем еще пойдет речь — ее наследницыРоссии), но и, как мы видели, отрицалось по сути дела само ее право насуществование. И поглощение Византии в XV веке Османской империей Западвоспринимал как совершенно естественный итог. Гердер говорил даже об"удивлении", вызываемом у него тем фактом, что "империя, так устроенная, непала еще гораздо раньше" (ту же точку зрения отстаивал через полтораста лети Тойнби, утверждая, что Византия была "тяжелобольным обществом... задолгодо того, как на исторической сиене появились тюрки",— то есть задолго до XIвека!). Как уже сказано, фактическая, реальная история Византии подчас все жезаставляла Гердера и других западных идеологов впадать в прямоепротиворечие с утверждаемым ими мифом о ней. Так, например, Гердер, длясвоего времени неплохо знавший византийскую историю, признавал, что главнуюроль в падении Константинополя сыграли чрезвычайно динамичные и мощныезападные силы — Венецианская (она, кстати, нанесла Византии наибольший уронеще во время крестовых походов) и Генуэзская республики; их атаки и грабеж(Гердер даже назвал его "позорным") продолжались в течение несколькихвеков, и (цитирую Гердера) "империя была в итоге так ослаблена, чтоКонстантинополь без труда достался турецким ордам" (вспомним, что ещеПетрарка столетием ранее призывал генуэзцев и вообще Запад поскорее"выкорчевать" Византию...). Короче говоря, Византийская империя прекратила существование не в силунекой своей внутренней, имманентной несостоятельности; она была раздавленамежду беспощадными жерновами Запада и Востока: такому двустороннемудавлению едва ли бы смогло противостоять какое-либо государство вообще... Предпринятое мною своего рода оправдание Византийской империипродиктовано стремлением "противустать" отнюдь не цивилизации и культуреЗапада, имеющим свою великую самобытную ценность, но навязываемой западнымиидеологами тенденциозной дискредитации Византии,— дискредитации,объясняемой тем, что эта сыгравшая громадную роль в истории,— в том числе ив истории самой Западной Европы! — цивилизация шла по принципиально"незападному" пути. Кстати сказать, тот факт, что Византия сыграла грандиозную инеобходимую роль в развитии самого Запада, не могут полностью игнорироватьникакие ее критики. Так, по словам того же Гердера, "благодеянием для всегообразованного мира было то, что греческий язык и литература так долгосохранялись в Византийской империи, пока Западная Европа не созрела длятого, чтобы принять их из рук константинопольских беженцев", и даже"венецианцы и генуэзцы научились в Константинополе вести более крупнуюторговлю... и оттуда перенесли в Европу множество полезных вещей". Впрочем, и признавая "заслуги" Византии в развитии Запада и мира вцелом (эти заслуги, конечно, не сводятся к указанным Гердером фактам)западные идеологи тем не менее всегда были готовы объявить ее тысячелетнююисторию в целом "уродливой" и бесперспективной. И это западное неприятие Византии основывалось не только на том, чтоона была идеократическим государством; Запад отталкивала и евразийская сутьВизантийской империи. Ибо даже самые "гуманистические" идеологи не былисвободны от своего рода "западного расизма". Вот выразительный пример. В1362—1368 годах Петрарка жил в Венеции, куда пираты-купцы свозили тогда изПричерноморья множество рабов; это были, как нам известно, люди,принадлежавшие к различным народам Кавказа, половцы и — в меньшей мере —русские. Многие из этих людей (что также хорошо известно) были христианами.Но Петрарка, чей гуманизм простирался только на народы Запада (он ведь исамих греков именовал "малодушными гречишками"), писал об этих людях как онеких полуживотных: "Диковинного вида толпа мужчин и женщин наводниласкифскими мордами прекрасный город..." (Венецию). И выражал своенастоятельное пожелание, чтобы "не наполнял бы мерзкий народ узкие улицы...а в своей Скифии... по сей день рвал бы ногтями и зубами скудные травы"[8]. В Византии же никто не усматривал в людях, принадлежавших к народамАзии и Восточной Европы, "недочеловеков", и, в частности, любой человек,исповедующий христианство, мог занять в Империи любой пост и достичьвысшего признания: так, император Лев III Великий (VIII век) был сирийцем,Роман I Лакапин (X век) — армянином, а патриарх Константинопольский Филофей(XIV век) — евреем. Между тем тот же прославленный западный гуманист Петрарка отказывал ввысшем "благородстве" даже и самим грекам, утверждая, в частности, что-де"никакой самый наглый и бесстыжий грек не посмеет сказать ничегоподобного", а "если кто такое скажет, пусть уж говорит заодно, чтоблагородней быть рабом, чем господином"... Гердер, живший через четыре столетия после Петрарки, не был склонен ктакому неприкрытому "расизму", но, рассуждая об "омерзительной византийскойистории", он все же счел необходимым сказать, что в основу этой историилегла "та злосчастная путаница, которая бросила в один кипящий котел... иварваров, и римлян" (византийские греки называли себя "ромеями", то естьримлянами). Таким образом, и для западного идеолога XVIII века былнеприемлем многоплеменный евразийский "котел" Византии... Россия — единственное из государств — в сущности унаследовалаевразийскую природу Византии. Характерно в этом отношении "крылатое"словцо, приписываемое двум совершенно разным (это важно отметить, ибо,значит, мы имеем дело с западной ментальностью вообще) европейцам —Наполеону и его непримиримому противнику графу Жозефу де Местру:"Поскоблите русского и вы найдете татарина". Отсюда уже не так далеко донацистской концепции "неарийства" русских. Не могу не сказать в связи с этим, что меня ни в коей мере, абсолютноне волнует проблема расовой н этнической "чистоты" русских людей, ибо тезисоб особой ценности этой самой чистоты не имеет никакого реальногообоснования; это только один из характерных западных мифов. Едва лиуместны, например, сомнения в высшем человеческом совершенстве Пушкина, амежду тем, если обратиться к третьему (прадедовскому) поколению егопредков, то пятеро из восьми его прадедов и прабабок, возможно, были "чисторусского" — или, шире, славянского — происхождения (хотя и в них неисключена столь характерная для России "примесь" тюркской или финской"крови"): Александр Петрович Пушкин (дед отца поэта), его племянник —Алексей Федорович Пушкин (дед матери поэта, Надежды Осиповны Ганнибал),Евдокия Ивановна Головина, Лукерья Васильевна Приклонская и Сарра ЮрьевнаРжевская. Однако остальными предками Пушкина в этом поколении были эфиопАбрам Ганнибал, немка Христина-Регина фон Шеберг и имеющий тюркское (погораздо менее достоверной версии — итальянское) происхождение ВасилийИванович Чичерин. Кстати сказать, есть все основания утверждать, что в далекие —"доисторические" — времена и население самой Западной Европы представлялособой именно "кипящий котел", в котором сваривались воедино самые разныеэтносы и расы; своеобразие Византии (и, позднее, России) состояло лишь втом, что они являли собой такие "котлы" в уже историческое время, на глазахуже сформировавшейся цивилизации Запада, которая неодобрительно или простос презрением взирала на эту евразийскую "путаницу" (по слову Гердера). Подводя итог рассмотрению проблемы "Запад и Византия", обращу вниманиена, казалось бы, "формальное", но, если вдуматься, чрезвычайномногозначительное явление: уже само название "Византия" было (о чем нынезнают немногие) присвоено Западом государству, называвшему себя "Империейромеев" (то есть римлян), в качестве по сути дела принижающего прозвища(исходящего из древнего названия Константинополя). С. С. Аверинцев пишет обэтом так: "Примерно через сто лет после ее (империи ромеев.— В. К) гибелизападноевропейские эрудиты, не жаловавшие ее, прозвали ее Византийской;ученая кличка... вошла в обиход, время от времени возвращая себе статусбранного слова (например, в либеральной публицистике прошлого века)"[9]. Нет смысла призывать к отказу от давно и прочно утвердившегосяназвания, но поистине необходимо освободить его от того негативного заряда,который был внедрен в это название — и особенно в производные от неготермины "византизм" (или "византинизм") и "византийство" — западными, а поих примеру и российскими либеральными идеологами. Еще в 1875 году К. Н.Леонтьев писал в своем трактате "Византизм и славянство": "В нашейобразованной публике распространены о Византии самые превратные, или, лучшесказать, самые вздорные, односторонние или поверхностные понятия...Византия представляется чем-то (скажем просто, как говорится иногда всловесных беседах) сухим, скучным, поповским, и не только скучным, но дажечем-то жалким и подлым". Между тем, говорил далее Леонтьев, даже и малого,но действительного ознакомления с наследием империи "достаточно, чтобыубедиться, сколько в византизме было искренности, теплоты, геройства ипоэзии"[10]. Как раз тогда, когда Леонтьев писал эти строки, достигли своей научнойзрелости выдающиеся творцы русского византиноведения — академики В. Г.Васильевский (1838—1899), Ф. И. Успенский (1845-1928) и Н. П. Кондаков(1844—1923), труды которых подтверждали полную правоту Леонтьева. Но малокто из российских идеологов изучил или хотя бы имел желание изучить этитруды. И слова "византизм" и "византийство" по-прежнему имели в их устах,по сути дела, "бранный" смысл... Но вот иной факт. 12 апреля 1918 года в петроградской эсеровскойгазете "Воля народа" было опубликовано стихотворение Анны Ахматовой,говорящее о трагическом крушении прежней России в таких словах: Когда в тоске самоубийства Народ гостей немецких ждал, И дух суровый византийства От Русской Церкви отлетал, Когда приневская столица, Забыв величие свое, Как опьяневшая блудница Не знала, кто берет ее... и т. д. Это звучало явным диссонансом по отношению к "общепринятому" винтеллигентских кругах (кстати сказать, после 1918 года эти строки былиснова опубликованы в России лишь в 1990 году); можно предположить, чтоуважение к "духу византийства" поэтесса восприняла от своего отца А. А.Горенко (1848—1915), действительного члена Русского собрания — православно-монархической (в бранном словоупотреблении — "черносотенной") организации,существовавшей с 1901 до февраля 1917 года. Однако в наше время из журнала "Вопросы философии" читатели могут"узнать", что Ахматову и других давил-де "сталинский византизм" (1989, № 9,с. 78). Едва ли русская поэтесса согласилась бы с подобным употреблениемэтого термина, хотя она и сказала о "суровости" духа византийства. Дело втом, что действительно суровые проповеди св. Иоанна Кронштадтского и,скажем, "Злые заметки" Бухарина о Есенине или страницы доклада Жданова,"обличавшие" Ахматову,— это вещи не просто различные, но несовместимые... Нельзя исключить, что св. Иоанн Кронштадтский мог бы осудить те илииные мотивы ахматовской поэзии (как в свое время осудил — в стихотворнойформе — пушкинское "Дар напрасный, дар случайный..." митрополит МосковскийФиларет); но это был бы суд не во имя интересов власти, а совсем иной,подобный тому суду, правомерность которого явно признавала в своемстихотворении 1913 года сама Ахматова: ...И осуждающие взоры Спокойных загорелых баб. 5. Россия - евразийское государство. Россия, подобно Византии, сложилась и как евразийское, и какидеократическое государство. В евразийстве Руси-России нередко видятследствие недолгого пребывания в составе Монгольской империи. Однако вдействительности эта пора была закреплением и углублением уже давноприсущего Руси качества. 862 годом (на самом деле событие, по-видимому, произошло не- сколькораньше) помечено в летописи известие о создании государственности Руси, и вэтом акте, согласно летописи, вместе со славянами равноправно участвуют"уральские" (финно-угорские) племена ("Реша..— сообщает летопись,— чудь,словене, и кривичи, и весь..."). В Х веке в походах князя Игоря принимаютучастие и европейцы-скандинавы, и азиаты-печенеги, а среди высших лицрусского государства XI века представлены и те же скандинавы, и люди изразличных тюркских и финно-угорских племен и т. д. Да, еще задолго до монгольского нашествия существует и постоянновозрастает "азийский компонент" русской истории. Это, в частности, ясновыразилось в династических браках, имевших прямое и непосредственноегосударственное значение. Если сыновья Ярослава Мудрого. обручаются сневестами из династий Запада (Франции, Германии, Дании, Норвегии и т. д.),а также Византии, то по меньшей мере трое из девяти сыновей Ярославовавнука (и, вместе с тем, внука византийского императора Константина VIII)Владимира Мономаха породнились (в начале XII века) с восточными династиями— половецкими и ясской (осетинской), и с тех пор это стало на Руси прочнойтрадицией. Правда, глубокий смысл заключен не в самих по себе подобных брачныхсоюзах; они — только одно из наглядных проявлений русского "евразийства".Примитивно и в конечном счете просто ложно представление, согласно которомуэто евразийство толкуется прежде всего и главным образом как взаимодействиерусского и, скажем, тюркских народов. Если сказать о сути дела со всейопределенностью, русские — эти наследники византийских греков — как быизначально, по самому своему определению были евразийским народом,способным вступить в органические взаимоотношения и с европейскими, и сазиатскими этносами, которые — если они действительно включались вмагнитное поле Руси-России — и сами обретали, евразийские черты. Между темв случае их выхода из этого поля они опять должны были в конечном счетестать "чисто" европейскими или "чисто" азиатскими народами; русские же немогут не быть народом именно евразийским. Евразийская суть Руси ярко отразилась в летописном рассказе о том, какВладимир Святославич, не предрешая заранее итога, избирал одну веру изчетырех — западного и византийского христианства и, с другой стороны,азиатских мусульманства и иудаизма (выбор — что было вполне закономерно —пал на религию "евразийской" Византии). Притом, в данном случае не столь ужважно, имеем ли мы дело с легендой или же с сообщением о реальносостоявшемся выборе; действительно существенно то, что летописец,воплощавший так или иначе в своем рассказе представления pyсскиx людей XI —начала XII вв., не усматривал ничего противоестественного в подобном акте,явно подразумевающем, что западные и восточные религии равноправны (хотяизбрание именно византийской веры было, повторяю, закономерным итогом). Иесли не забывать о верховном и всестороннем значении религии в бытиитогдашних обществ, станет ясно, что это восприятие верований Европы и Азиикак равно достойных внимания имеет чрезвычайно существенный смысл:"евразийская" природа русского духа выступает тут с наибольшейнесомненностью. Но не менее важно и характерно и другое: будучи воспринятым,христианство становится на Руси определяющим и всепроникающим стержнембытия. Ведь невозможно, например, переоценить тот факт, что не позднее XIVвека основная часть населения Руси обрела название — и самоназвание —крестьяне (вариант слова "христиане"). Более того, уже из памятника началаXII века явствует, что слово "христианин" ("хръстиянинъ") имело, помимообозначения принадлежности к определенной религии, смысл "житель Русскойземли" (см.: И. И. Срезневский. "Материалы для Словаря древнерусскогоязыка", т. III, стр. 1410). Естественно, и сам государственный строй Руси, подобно византийскому,представал как идеократический. Выше приводились иронические слова Гердерао Византии, где "вместо того, чтобы жить на земле, люди учились ходить повоздуху" и т. д. Следует всецело, безоговорочно признать эту "критику": и в Византии,и, впоследствии, на Руси люди в самом деле не создали, да и никак не моглибы создать такое совершенное земное устройство, как на Западе. И русскиеидеологи, как уже отмечалось, остро, подчас даже мучительно осознавали"неблагоустроенность" (в самом широком смысле — от установлений государствадо домашнего быта) России. Именно это осознание породило сыгравшее огромнуюроль крайне резкое "Философическое письмо" Чаадаева, опубликованное в 1836году. Глубоко изучив западное бытие (он объехал в течение трех лет — в1823— 1826 годах — весь Запад от Англии до Италии), Чаадаев предпринялострейшее сопоставление двух цивилизаций, которое вызвало негодование людей"патриотического" склада и восхищение тех, кого несколько позднее назвали"западниками". Но обе реакции на чаадаевскую статью были, в сущности,всецело ложными. Возражая "патриотам", Чаадаев писал в следующем, 1837 году, чтопоявившаяся годом ранее "статья, так странно задевшая наше национальноетщеславие, должна была служить введением" — введением в большой труд,"который остался неоконченным... Без сомнения, была нетерпеливость в ее(статьи.— В. К.) выражениях, резкость в мыслях, но чувство, которымпроникнут весь отрывок, нисколько не враждебно Отечеству"[11]. Однако это "пояснение" было опубликовано лишь в 1913 году (впрочем, итогда почти никто в него не вдумывался), и "введение явилось по сути делаединственным источником общепринятых пред- ставлений о чаадаевскойисториософии России... В результате многие "патриоты" проклинали ипроклинают доныне этого гениального философского сподвижника Пушкина, а"антипатриоты", с точки зрения которых единственно возможный путь дляРоссии — превращение ее страну западного типа (пусть даже "второсортную"),считают Чаадаев своим славнейшим предшественником. Между тем еще в 1835 году (то есть еще до опубликования "злополучной"— это определение самого мыслителя — "вводной" статьи) Чаадаев с полнойопределенностью писал (слова эти, увы, были опубликованы в России опять-таки только в 1913 году и также остаются неосмысленными): "...Мы неЗапад... Россия... не имеет привязанностей, страстей, идей и интересовЕвропы... И не говорите, что мы молоды, что мы отстали от других народов,что мы нагоним их (именно такое представление лежит в основе заведомоутопического российского западничества! —В. К.). Нет, мы столь же малопредставляем собой XVI или XV век Европы, сколь и XIX век. Возьмите любуюэпоху в история западных народов, сравните ее с тем, что представляем мы в1835 году по Р. X., и вы увидите, что у нас другое начало цивилизации, чему этих народов... Поэтому нам незачем бежать за другими; нам следуетоткровенно оценить себя, понять, что мы такое, выйти из лжи и утвердиться вистине. Тогда мы пойдем вперед..." (т. 2, с. 96, 98). Позднее, в 1846 году, Чаадаев вновь обратился к этой историософскойтеме. И — как это ни неожиданно для всех, поверивших в "западничество"мыслителя! — сказал в письме к французскому публицисту Адольфу де Сиркуру озасилье "чужеземных идей" как о тяжкoм препятствии, которое необходимопреодолеть для плодотворного развития России. Он констатировал: "Эта податливость чужим внушениям, эта готовность подчиняться идеям,навязанным извне... является... существенной чертой нашего нрава",— и тутже призывал: "этого не надо ни стыдиться, ни отрицать: надо старатьсяуяснить себе это наше свойство... путем непредубежденного и искреннегоуразумения нашей истории". И далее совсем уж парадоксальный с точки зрения"западников" ход рассуждения. Принято считать, что "традиционный" дефицитсвободы слова в России мешал прежде всего воспринимать "прогрессивные" идеиЗапада. Чаадаев же, сам испытавший тяжкое давление российского"деспотизма", писал о как раз прямо противоположном прискорбном результате:"Можно ли ожидать, что при таком... социальном развитии, где с самогоначала все направлено к порабощению личности и мысли, народный ум сумелсвергнуть иго вашей (напомню: Чаадаев обращается к европейцу Сиркуру.— В.К.) культуры, вашего просвещения и авторитета? Это немыслимо. Час нашегоосвобождения, стало быть, еще далек... Мы будем истинно свободны от влияниячужеземных идей лишь с того дня, когда вполне уразумеем пройденный намипуть..." (т. 2, с. 188,191, 192). Чаадаев глубоко сознавал, что Россия, в отличие от стран Запада,держава идеократическая ("великий народ,— писал Чаадаев,— образовавшийсявсецело под влиянием религии Христа"; что же касается номократии, то естьзаконовластия, Чаадаев недвусмысленно утверждал: "Идея законности, идеяправа для русского народа — бессмыслица"— притом последнее слово выделеноим самим) и евразийская (чаадаевская мысль такова: "стихии азиатские иевропейские переработаются в оригинальную Русскую цивилизацию"). Впрочем, историософское содержание сочинений Чаадаева очень богато исложно; его анализ требует отдельного разговора. Здесь же я преследовалтолько одну цель: показать, насколько ложны господствующие представления обэтом основоположнике новейшей (XIX—XX вв.) русской философской культуры. Нельзя, впрочем, не сказать еще о том, что Чаадаев — в отличие и отзападников, и от славянофилов — стремился понять Россию не как нечто,говоря попросту, "худшее" или, напротив, "лучшее" по сравнению с Западом,но именно как самостоятельную цивилизацию, в которой есть и свое зло, исвое добро, своя ложь и своя истина. Он ни в коей мере не закрывал глаза насамые прискорбные "последствия" и российской идеократии, и российскогоевразийства, но он же написал в 1837 году: "...у меня есть глубокоеубеждение, что мы призваны... завершить большую часть идей, возникших встарых обществах, ответить на важнейшие вопросы, которые занимаютчеловечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так сказать, самойприродой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многимтяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа ичеловеческого общества" (т. 1, с. 534). Всего лишь через полвека наиболее проницательные западные наблюдателив сущности именно так оценили великие свершения русской литературы(неразрывно связанные с наиболее глубокими исканиями русской мысли). И тут,вполне естественно, встает вопрос: если идеократическая и евразийскаяРоссия была столь несовершенна в сравнении со странами Запада, какимобразом она смогла создать духовные ценности всемирного значения? Ведьдавно общепризнанно, что величайшие эпохи в истории культуры — этоклассическая Греция, западноевропейское Возрождение и русский XIX век. В этом отношении весьма показателен трактат современного представителяеврейско-иудаистской историософии,— американского раввина Макса Даймонта"Евреи, Бог и история" (I960). Россия вообще изображена здесь, надо прямосказать, в крайне негативном свете. Хотя бы один характерный ироническийтезис: "Пять Романовых правили Россией в 19 веке. Они ухитрилисьприостановить в России развитие просвещения и благополучно вернуть страну влоно феодального деспотизма" и т. д. Именно поэтому, резюмирует Даймонд,"когда пять белых армий вторглись в советскую Россию, чтобы восстановитьвласть царя (едва ли цель белых армий была таковой.— В. К), евреи вступилив Красную армию, созданную Львом Троцким". Однако в этом же трактате читаем: "За пять тысяч лет своегоcyществования мировая литература знала всего четыре великие литературныеэпохи. Первой была эпоха книг пророков в библейские дни (это вполнепонятно, а далее — две эпохи, названные выше— В. К.)... Наконец, четвертойбыла эпоха русского психологического (едва ли уместное "ограничение".— В.К.) романа 19 века. Всего за пятьдесят лет Пушкин, Гоголь, Тургенев,Достоевский и Толстой создали одну из величайших литератур мира"[12] (и это— несмотря на приостановку "развития просвещения" и "феодальныйдеспотизм"...). Необходимо только уточнить, что для человека, действительно изучившегоисторию России и ее культуры, не подлежит никакому сомнению, что русскаялитература XIX столетия-- естественный плод тысячелетнего развития, иствол, на котором пышно разрослась в прошлом веке поразившая весь миркрона, существовал уже в X—XI веках, когда были созданы русский богатырскийэпос, "Слово о законе и Благодати" митрополита Илариона, "Сказание о святыхБорисе и Глебе". В этих творениях уже ясно воплотились те основные духовныеначала, которые имели решающее значение для творчества Пушкина и Гоголя,Достоевского и Толстого (а также, конечно, для философского творчестваЧаадаева, Константина Леонтьева и других). Итак, принципиально "незападный" путь России не лишил ее воз- можностивоздвигнуть одну из трех (или четырех) высочайших вершин литературы.Впрочем, прагматически мыслящие люди могут возразить, что литература — этовсе же "только" слово, а держава должна меряться и делом, или, говоряторжественнее, деяниями. Странно, но многие склонны — особенно в последние годы — забывать или,вернее, не помнить, что за тысячу двести лет существования Руси-России былотри попытки трех народов — монголов, французов и немцев -- завоевать иподчинить себе остальной мир, и — этого все же никак не оспорить — все тримощнейших армады завоевателей были остановлены именно в России... На Западе —да и у нас (особенно сегодня) — есть, правда, охотникиоспаривать эти факты: монголы, мол, сами вдруг решили не идти дальше Руси,французов погубили непривычные им северные морозы (хотя беспорядочноебегство наполеоновской армии началось сразу после ее поражения подМалоярославцем, 14/26 октября, когда, как точно известно, температура неопускалась ниже 5 градусов тепла, и, даже позднее, 1 ноября, Наполеонзаметил: "Осень в России такая же, как в Фонтенбло"[13]), а немцы-депроиграли войну из-за налетов англоамериканской авиации на их города... Новсе это, конечно, несерьезно, хотя вместе с тем нельзя не сказать, чтоисход трагических эпопей XIII, начала XIX и середины XX вв. не так легкопонять, и то и дело заходит речь об иррациональном "русском чуде". В самомпоследнем своем стихотворении Пушкин так сказал о 1812 годе: ...Русь обняла кичливого врага, И заревом московским озарились Егополкам готовые снега. Это вроде бы неуместное "обняла" еще более, пожалуй, подходит дляхарактеристики отношений Руси к полчищам Батыя и его преемников. Все трибеспримерные армады, стремившиеся завоевать мир (других в этом тысячелетиии не было), утратили свою мощь именно в "русских объятиях"... Естественновспомнить и строки Александра Блока: ...хрустнет ваш скелет В тяжелых, нежных наших лапах... Итак, первостепенная, выдерживающая сравнение с чем угодно роль Россииво всемирно-историческом бытии и сознании выявляется с полнойнеопровержимостью на двух самых разных "полюсах" — от грандиозного деяниярусского народного тела — конечно же, не бездуховного — до высочайшегодуховного творчества в русском слове (многие плоды этого творчества давнонашли свое инобытие на всех языках мира),— хотя мировое значение России,разумеется, не исчерпывается этими двумя аспектами. Поэтому любая самая резкая "критика" (безусловно, имеющая своюобоснованность) идеократической и евразийской природы Руси-России никак неможет поколебать высшего (сопоставимого, повторю, с чем угодно в мире)значения ее цивилизации и культуры. Правда, и "критика" России действительно имеет веские основания; это сочевидностью выявляется, например, в своего рода уникальной,беспрецедентной уязвимости русского государства. Так, в начале XVII и вначале XX века оно рушилось прямо-таки подобно карточному домику,— что былообусловлено, как явствует из непреложных фактов, именно егоидеократичностью, а также его многоэтническим евразийством. В. В. Розанов констатировал в 1917 году с характерной своей "удалью"(речь шла о Февральском перевороте): "Русь слиняла в два дня. Самое большое— в три. Даже "Новое время" (эта "черносотенная" газета выходила до 26октября.— В. К.) нельзя было закрыть так скоро, как закрылась Русь... Неосталось Царства, не осталось Церкви, не осталось войска... Что же осталось-то? Странным образом — буквально ничего"[14]. И тогда же Розанов вопрошал: "Как же это мы просмотрели всю Россию иразвалили всю Россию, делая точь-в-точь с нею то же самое, что с неюсделали поляки когда-то в Смутное время, в 1613-й год!..." Василий Васильевич был не вполне точен, говоря о Смутном времени;поляки пришли в страну с уже рухнувшим государством. Но он всецело прав всвоем беспощадном диагнозе: русская государственность во всех своихсторонах и гранях перестала существовать в 1917 году прямо-таки мгновенно,ибо для ее краха достаточно было решительно дискредитировать властвующуюидею (те же "православие, самодержавие, народность"...). В начале XVII века властвующая идея как бы исчезла, потому чтопресеклась — в силу поочередной смерти всех трех сыновей скончавшегося в1584 году Ивана Грозного — воплощавшая ее в себе (для того времени это былосвоего рода необходимостью) династия Рюриковичей. Могут сказать, чтопресечение династии "наложилось" на имевший место в стране глубокийсоциальный кризис. Однако подобные кризисы бывали ведь и в другие времена(и раньше, и позже), но наличие воплощающего (буквально — в своей"царственной плоти") идею Божьего помазанника препятствовало полному крахугосударства. Для понимания идеократической сущности России многое даетсопоставление судьбы большевиков и их противников, возглавивших Белуюармию. Последние — при всех возможных оговорках — ставили своей задачейсоздать в России номократическое государство западного типа (характернейшейчертой программы Белой армии было так называемое "непредрешенство",подразумевающее не какую-либо государственную идею, а "законное" решение"законно" избранного Учредительного собрания). И это заранее обрекало напоражение врагов большевизма, для которого, напротив, власть — в полномсоответствии с тысячелетней судьбой России (хотя большевики явно и непомышляли о таком соответствии) — была властью идеи (пусть и совершенноиной, чем ранее), идеократией. И в высшей степени закономерно, чтодискредитация этой новой идеи к 1991 году опять-таки привела к мгновенномукраху... Короче говоря, идеократическое государство — заведомо "рискованная"вещь. И это так или иначе выявляется вовсе не только в периоды острейшихкризисов. Все помнят и часто твердят тютчевскую строку: В Россию можно только верить. Строка эта нередко воспринимается как некая сугубо "оригинальная"постановка вопроса. Но, между прочим, на Западе почти в одно время споявлением тютчевского стихотворения




Похожие:

Византия и Русь iconДокументы
1. /Византия и Русь.doc
Византия и Русь iconКалендарно-тематическое планирование уроков по технологии
Византия и соседи. (Картина «Прием послов византийским императором». Фрагмент фильма «Русь Изначальная»)
Византия и Русь iconВизантия и Русь
Тут мне почти наверняка возразят, что дело обстоит не совсем так, ибо общепризнанно позитивное значение приятия Русью христианства...
Византия и Русь iconВизантия и русь: политические контакты и культурная преемственность
Знаменитый торговый путь «Из варяг в греки», проходивший по Руси, способствовал сближению 2-х стран, вызывая интерес у славянских...
Византия и Русь iconПроисхождение названия 'Русь'
Существует множество исследований и гипотез относительно возникновения наименования Русь, русский
Византия и Русь iconРусь и монголо-татарские завоеватели
Походы Батыя на Северо-Восточную Русь. Установление вассально-даннической зависимости 6
Византия и Русь iconСоседи восточных славян. Кочевники и Византия Соседи восточных славян. Кочевники и Византия
Здесь на солнечных чернозёмах юга стал использоваться железный плуг, что позволяло эффективно обрабатывать почву и получать большие...
Византия и Русь iconУрок по теме «Русь в 9-14 века (от истоков до времен правления Ивана Грозного)» Цель : обобщить и закрепить знания учащихся по теме «Древняя Русь и Русь Московская»
Обобщающий урок по теме «Русь в 9-14 века (от истоков до времен правления Ивана Грозного)»
Византия и Русь iconГосударство русь в IX – начале XII вв
В начале IX в на базе полынского союза – крупное политическое объединение «Русь», включавшее в себя и часть северян
Византия и Русь iconУтверждение православия в русской культуре. Византия, Россия преемственность и новаторство Утверждение православия в русской культуре. Византия Россия. Преемственность и новаторство а Принятие христианства
Утверждение православия в русской культуре. Византия, Россия преемственность и новаторство
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©rushkolnik.ru 2000-2015
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы