Героизм и передвижничество icon

Героизм и передвижничество



НазваниеГероизм и передвижничество
Дата конвертации13.07.2012
Размер380.8 Kb.
ТипРеферат
Героизм и передвижничество


КЫРГЫЗСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ НАЦИОНАЛЬНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ КУРСОВАЯ РАБОТА ПО КУЛЬТУРОЛОГИИ Тема: «Героизм и подвижничество» Бишкек 1998Россия пережила революцию. Эта революция не дала того, чего от нее ожидали.Положительные приобретения освободительного движения все еще остаются, помнению многих, и по сие время по меньшей мере проблематичными. Русскоеобщество, истощенное предыдущим напряжением и неудачами, находится в каком-то оцепенении, апатии, духовном разброде, унынии. Русская государственностьне обнаруживает пока признаков обновления и укрепления, которые для нее такнеобходимы, и, как будто в сонном царстве, все опять в ней застыло,скованное неодолимой дремой. Русская гражданственность, омрачаемаямногочисленными смертными казнями, необычайным ростом преступности и общимогрубением нравов, пошла положительно назад. Русская литература залитамутной волной порнографии и сенсационных изделий. Есть от чего прийти вуныние и впасть в глубокое сомнение относительно дальнейшего будущегоРоссии. И во всяком случае, теперь, после всего пережитого, невозможны ужекак наивная, несколько прекраснодушная славянофильская вера, так и розовыеутопии старого западничества. Революция поставила под вопрос самуюжизнеспособность русской гражданственности и государственности; непосчитавшись с этим историческим опытом, с историческими уроками революции,нельзя делать никакого утверждения о России, нельзя повторять задов ниславянофильских, ни западнических.После кризиса политического наступил и кризис духовный, требующийглубокого, сосредоточенного раздумья, самоуглубления, самопроверки,самокритики. Если русское общество действительно еще живо и жизнеспособно,если оно таит в себе семена будущего, то эта жизнеспособность должнапроявиться прежде всего и больше всего в готовности и способности учиться уистории. Ибо история не есть лишь хронология, отсчитывающая чередованиесобытий, она есть жизненный опыт, опыт добра и зла, составляющий условиедуховного роста, и ничто так не опасно, как мертвенная неподвижность умов исердец, косный консерватизм, при котором довольствуются повторением задовили просто отмахиваются oт уроков жизни, в тайной надежде на новый "подъемнастроения", стихийный, случайный, неосмысленный.Вдумываясь в пережитое нами за последние годы, нельзя видеть во всем этомисторическую случайность или одну лишь игру стихийных сил. Здесь произнесенбыл исторический суд, была сделана оценка различным участникам историческойдрамы, подведен итог целой исторической эпохи. "Освободительное движение"не привело к тем результатам, к которым должно было.
привести, не внеслопримирения, обновления, не привело пока к укреплению государственности(хотя и оставило росток для будущего -- Государственную Думу) и к подъемународного хозяйства не потому только, что оно оказалось слишком слабо дляборьбы с темными силами истории, -- нет, оно и потому еще не моглопобедить, что и само оказалось не на высоте своей задачи, само оно страдалослабостью от внутренних противоречий. Русская революция развила огромнуюразрушительную энергию, уподобилась гигантскому землетрясению, но еесозидательные силы оказались далеко слабее разрушительных. У многих в душеотложилось это горькое сознание как самый общий итог пережитого. Следует лизамалчивать это сознание, и не лучше ли его высказать, чтобы задатьсявопросом, отчего это так?..Мне приходилось уже печатно выражать мнение, что русская революция былаинтеллигентской. Духовное руководительство в ней принадлежало нашейинтеллигенции, с ее мировоззрением, навыками, вкусами, социальнымизамашками. Сами интеллигенты этого, конечно, не признают -- на то они иинтеллигенты -- и будут, каждый в соответствии своему катехизису, называтьтот или другой общественный класс в качестве единственного двигателяреволюции. Не оспаривая того, что без целой совокупности историческихобстоятельств (в ряду которых первое место занимает, конечно, несчастнаявойна) и без наличности весьма серьезных жизненных интересов разныхобщественных классов и групп не удалось бы их сдвинуть с места и вовлечь всостояние брожения, мы все-таки настаиваем, что весь идейный багаж, вседуховное оборудование, вместе с передовыми бойцами, застрельщиками,агитаторами, пропагандистами, был дан революции интеллигенцией. Она духовнооформляла инстинктивные стремления масс, зажигала их своим энтузиазмом, --словом, была нервами и мозгом гигантского тела революции. В этом смыслереволюция есть духовное детище интеллигенции, а, следовательно, ее историяесть исторический суд над этой интеллигенцией.Душа интеллигенции, этого создания Петрова, есть вместе с тем ключ и кгрядущим судьбам русской государственности и общественности. Худо ли этоили хорошо, но судьбы Петровой России находятся в руках интеллигенции, какбы ни была гонима и преследуема, как бы ни казалась в данный момент слаба идаже бессильна эта интеллигенция. Она есть то прорубленное Петром окно вЕвропу, через которое входит к нам западный воздух, одновременно иживительный, и ядовитый. Ей, этой горсти, принадлежит монополия европейскойобразованности и просвещения в России, она есть главный его проводник втолщу стомиллионного народа, и если Россия не может обойтись без этогопросвещения под угрозой политической и национальной смерти, то как высоко изначительно это историческое призвание интеллигенции, сколь устрашающеогромна ее историческая ответственность перед будущим нашей страны, какближайшим, так и отдаленным! Вот почему для патриота, любящего свой народ иболеющего нуждами русской государственности, нет сейчас более захватывающейтемы для размышлений, как о природе русской интеллигенции, и вместе с темнет заботы более томительной и тревожной, как о том, поднимется ли навысоту своей задачи русская интеллигенция, получит ли Россия столь нужныйей образованный класс с русской душой, просвещенным разумом, твердой волею,ибо, в противном случае, интеллигенция в союзе с татарщиной, которой ещетак много в нашей государственности и общественности, погубит Россию.Многие в России после революции, в качестве результата ее опыта, испыталиострое разочарование в интеллигенции и ее исторической годности, в еесвоеобразных неудачах увидали вместе с тем и несостоятельностьинтеллигенции. Революция обнажила, подчеркнула, усилила такие стороны еедуховного облика, которые ранее во всем их действительном значенииугадывались лишь немногими (и прежде всего Достоевским), она оказалась какбы духовным зеркалом для всей России и особенно для ее интеллигенции.Замалчивать эти черты теперь было бы не только непозволительно, но и прямопреступно. Ибо на чем же и может основываться теперь вся наша надежда, какне на том, что годы общественного упадка окажутся вместе с тем и годамиспасительного покаяния, в котором возродятся силы духовные и воспитаютсяновые люди, новые работники на русской ниве. Обновиться же Россия не может,не обновив (вместе с многим другим) прежде всего и свою интеллигенцию. Иговорить об этом громко и открыто есть долг убеждения и патриотизма.Критическое отношение к некоторым сторонам духовного облика русскойинтеллигенции отнюдь не связано даже с каким-либо одним определенныммировоззрением, ей наиболее чуждым. Люди разных мировоззрений, далекихмежду собою, могут объединиться на таком отношении, и это лучше всегопоказывает, что для подобной самокритики пришло, действительно, время и онаотвечает жизненной потребности хотя бы некоторой части самой жеинтеллигенции.Характер русской интеллигенции вообще складывался под влиянием двухосновных факторов, внешнего и внутреннего. Первым было непрерывное ибеспощадное давление полицейского пресса, способное расплющить, совершенноуничтожить более слабую духом группу, и то, что она сохранила жизнь иэнергию и под этим прессом, свидетельствует, во всяком случае, о совершенноисключительном ее мужестве и жизнеспособности. Изолированность от жизни, вкоторую ставила интеллигенцию вся атмосфера старого режима, усиливала черты"подпольной" психологии, и без того свойственные ее духовному облику,замораживало ее духовно, поддерживай и до известной степени оправдывая ееполитический моноидеизм ("Гайнибалову клятву" борьбы с самодержавием) изатрудняя для нее возможность нормального духовного развития. Болееблагоприятная, внешняя обстановка для этого развития создается толькотеперь, и в этом, во всяком случае, нельзя не видеть духовного приобретенияосвободительного движения. Вторым, внутренним фактором, определяющимхарактер нашей интеллигенции, является ее особое мировоззрение и связанныйс ним ее духовный склад. Характеристике, и критике этого мировоззрениявсецело и будет посвящен этот очерк.Я не могу не видеть самой основной особенности .интеллигенции в ееотношении к религии. Нельзя понять также и основных особенностей русскойреволюции, если не держать в центре внимания этого отношения интеллигенциик религии. Но и историческое будущее России также стягивается в решениивопроса, как самоопределится интеллигенция в отношении к религии, останетсяли она в прежнем, мертвенном, состоянии или же в этой области нас ждет ещепереворот, подлинная революция в умах и сердцах.Многократно указывалось (вслед за Достоевским), что в духовном обликерусской интеллигенции имеются черты религиозности, иногда приближающиесядаже к христианской. Свойства эти воспитывались, прежде всего, ее внешнимиисторическими судьбами: с одной стороны -- правительственнымипреследованиями, создававшими в ней самочувствие мученичества иисповедничества, с другой -- насильственной оторванностью от жизни,развивавшей мечтательность, иногда прекраснодушие, утопизм, вообщенедостаточное чувство действительности. В связи с этим находится та еечерта, что ей остается психологически чуждым -- хотя, впрочем, может быть,только пока -- прочно сложившийся "мещанский" уклад жизни 3ападной Европы,сего повседневными добродетелями, с его трудовым интенсивным хозяйством, нои с его бескрылостью, ограниченностью. Классическое выражение духовногостолкновения русского интеллигента с европейским мещанством мы имеем всочинениях Герцена. Сродные настроения не раз выражались и в новейшейрусской литературе. Законченность, прикрепленность к земле, духовнаяползучесть этого "быта претит русскому интеллигенту, хотя мы все знаем,насколько ему надо учиться, по крайней мере технике жизни и труда, узападного человека. В свою очередь, и западной буржуазии отвратительна инепонятна эта бродячая Русь, эмигрантская вольница, питающаяся ещевдохновениями Стеньки Разина и Емельки Пугачева, хотя бы и переведенными насовременный революционный жаргон, и в последние годы этот духовныйантагонизм достиг, по-видимому, наибольшего напряжения.Если мы попробуем разложить эту "антибуржуазность" русской интеллигенции,то она окажется mixtum compositum составленным из очень различных элементтов. Есть здесь и доля наследственного барства, свободного в ряде поколенийот забот о хлебе насущном и вообще от будничной, "мещанской" стороны жизни.Есть значительная доза просто некультурности, непривычки к упорному,дисциплинированному труду и размеренному укладу жизни. Но есть, несомненно,и некоторая, впрочем, может быть, и не столь большая, доза бессознательно-религиозного отвращения к духовному мещанству, к "царству от мира сего", сего успокоенным самодовольством.Известная неотмирность, эсхатологическая мечта о Граде Божием, о грядущемцарстве правды (под разными социалистическими псевдонимами) и затемстремление к опасению человечества -- если не от греха, то от страданий --составляют, как известно, неизменные и отличительные особенности русскойинтеллигенции. Боль от дисгармонии жизни и стремление к ее преодолениюотличают и наиболее крупных писателей-интеллигентов (Гл. Успенский,Гаршин). В этом стремлении к Грядущему Граду, в сравнении с которымбледнеет земная действительность, интеллигенция сохранила, быть может, внаиболее распознаваемой форме черты утраченной церковности. Сколько раз вовторой Государственной Думе в бурных речах атеистического левого "блока мнеслышались -- странно сказать! -- отзвуки психологии православия, вдругобнаруживалось влияние его духовной прививки.Вообще, духовными навыками, воспитанными Церковью, объясняется и не одна излучших черт русской интеллигенции, которые она утрачивает по мере своегоудаления от Церкви, например, некоторый пуританизм, ригористические нравы,своеобразный аскетизм, вообще строгость личной жизни; такие, например,вожди русской интеллигенции, как Добролюбов и Чернышевский (обасеминаристы, воспитанные в религиозных семьях духовных лиц), сохраняютпочти нетронутым свой прежний нравственный облик, который, однако же,постепенно утрачивают их исторические дети и внуки. Христианские черты,воспринятые иногда помимо ведома и желания, чрез посредство окружающейсреды, из семьи, от няни, из духовной атмосферы, пропитанной церковностью,просвечивают в духовном облике лучших и крупнейших деятелей русскойреволюции. Ввиду того, однако, что благодаря этому лишь затушевывается всядействительная противоположность христианского и интеллигентского душевногоуклада, важно установить, что черты эти имеют наносный, заимствованный, визвестном смысле атавистический характер и исчезают по мере ослабленияпрежних христианских навыков, при более полном обнаружении интеллигентскоготипа, проявившегося с наибольшею силою в дни революции и стряхнувшего ссебя тогда и последние пережитки христианства.Русской интеллигенции, особенно в прежних поколениях, свойственно такжечувство виновности пред народом, это своего рода "социальное покаяние",конечно, не перед Богом, но перед "народом" или "пролетариатом". Хотя этичувства "кающегося дворянина" или "внеклассового интеллигента" по своемуисторическому происхождению тоже имеют некоторый социальный привкусбарства, но и они накладывают отпечаток особой углубленности и страданияна. лицо интеллигенции. К этому надо еще присоединить ее жертвенность, этунеизменную готовность на всякие жертвы у лучших ее представителей и дажеискание их. Какова бы ни была психология этой жертвенности, но и онаукрепляет настроение неотмирности интеллигенции, которое делает ее обликстоль чуждым, мещанству и придает ему черты особой религиозности.И тем не менее, несмотря, на вс± это; извecтнo, чтo нет интеллигенции болееатеистической, чем русская. Атеизм есть общая вера, в которую крещаютсявступающие в лоно церкви интеллигентски-гуманистической, и не только изобразованного класса, но и из народа. И. так повелось изначала, еще сдуховного отца русской интеллигенции Белинского. И как всякая общественнаясреда вырабатывает свои привычки, свои особые верования, так и традиционныйатеизм русской интеллигенции сделался само собою разумеющеюся ееособенностью, о которой даже не говорят, как бы признаком хорошего тона.Известная образованность, просвещенность есть в глазах нашей интеллигенциисиноним религиозного индифферентизма и отрицания. О6 этом нет споров средиразных фракций, партий, "направлений", это все их объединяет. Этимпропитана насквозь, до дна, скудная интеллигентская культура, с еегазетами, журналами, направлениями, программами, нравами, предрассудками,подобно тому как дыханием окисляется кровь, распространяющаяся потом повсему организму. Нет более важного факта в истории русского просвещения,чем этот. И вместе с тем приходится признать, что русский атеизм отнюдь неявляется сознательным отрицанием, плодом сложной, мучительной ипродолжительной работы ума, сердца и воли, итогом личной жизни. Нет, онберется чаще всего на веру и сохраняет эти черты наивной религиозной веры,только наизнанку, и это не изменяется вследствие того, что он принимаетвоинствующие, догматические, наукообразные формы. Эта вера берет в основуряд некритических, непроверенных и в своей догматической форме, конечно,неправильных утверждений, именно, что наука компетентна окончательноразрешить и вопросы религии, и притом разрешает их в отрицательном смысле;к этому присоединяется еще подозрительное отношение к философии, особеннометафизике, тоже заранее отвергнутой и осужденной.Веру эту разделяют и ученые, и неученые, и старые, и молодые. Она усвояетсяв отроческом возрасте, который биографически наступает, конечно, для однихранее, для других позже. В этом возрасте обыкновенно легкой дажеестественно воспринимается отрицание религии, тотчас же заменяемой верою внауку, в прогресс. Наша интеллигенция, раз став на эту почву, в большинствеслучаев всю жизнь так и остается при этой вере, считая эти вопросы ужедостаточно разъясненными и окончательно порешенными, загипнотизированнаявсеобщим единодушием в этом мнении. Отроки становятся зрелыми мужами, иныеиз них приобретают серьезные научные знания, делаются виднымиспециалистами, и в таком случае они бросают на чашку весов в пользуотрочески уверованного, догматически воспринятого на школьной скамьеатеизма свой авторитет ученых специалистов, хотя бы в области этих вопросовони были нисколько не более авторитетны, нежели каждый мыслящий ичувствующий человек. Таким образом создается духовная атмосфера и в нашейвысшей школе, где формируется подрастающая интеллигенция. И поразительно,сколь мало впечатления производили на русскую интеллигенцию люди глубокойобразованности, ума, гения, когда они звали ее к религиозному углублению, кпробуждению от догматической спячки, как мало замечены были наширелигиозные мыслители и писатели-славянофилы, Вл. Соловьев, Бухарев, кн. С.Трубецкой и др., как глуха оставалась наша интеллигенция к религиознойпроповеди Достоевского и даже Л. Н. Толстого, несмотря на внешний культ егоимени.В русском атеизме больше всего поражает его догматизм, то, можно сказать,религиозное легкомыслие, с которым он принимается. Ведь до последнеговремени религиозной проблемы, во всей ее огромной и исключительной важностии жгучести, русское "образованное" общество просто не замечало и непонимало, религией же интересовалось вообще лишь постольку, поскольку этосвязывалось с политикой или же с проповедью атеизма. Поразительноневежество нашей интеллигенции в вопросах религии. Я говорю это не дляобвинения, ибо это имеет, может быть, и достаточное историческоеоправдание, но для диагноза ее духовного состояния. Наша интеллигенция поотношению к религии просто еще Не вышла из отроческого возраста, она еще недумала серьезно о религии и не дала себе сознательного религиозногосамоопределения, она не жила еще религиозной мыслью и остается поэтому,строго говоря, Не выше религии, как думает о себе сама, но вне религии.Лучшим доказательством всему этому служит историческое происхождениерусского атеизма. Он усвоен нами с Запада (недаром он и стал первым членомсимвола веры нашего "западничества"). Его мы приняли как последнее словозападной цивилизации, сначала в форме вольтерьянства и материализмафранцузских энциклопедистов, затем атеистического социализма (Белинский),позднее материализма 60-х годов, позитивизма, фейербаховского гуманизма, вновейшее время экономического материализма и -- самые последние годы --критицизма. На многоветвистом дереве западной цивилизации, своими корнямиидущем глубоко в историю, мы облюбовали только одну ветвь, не зная, нежелая знать всех остальных, в полной уверенности, что мы прививаем себесамую "подлинную европейскую цивилизацию. Но европейская цивилизация имеетне только разнообразные плоды и многочисленные ветви, но и корни, питающиедерево и, до известной степени, обезвреживающие своими здоровыми сокамимногие ядовитые плоды. Поэтому даже и отрицательные учения на своей родине,в ряду других могучих духовных течений, им: противоборствующих, имеютсовершенно другое психологическое и историческое значение, нежели когда онипоявляются в культурной пустыне и притязают стать единственным фундаментомрусского просвещения и цивилизации. Si duo idem dicunt, non est idem. Натаком фундаменте не была построена еще ни одна культура.В настоящее время нередко забывают, что западноевропейская культура имеетрелигиозные корни, по крайней мере наполовину построена на религиозномфундаменте, заложенном средневековьем и реформацией. Каково бы ни было нашеотношение к реформационной догматике и вообще к протестантизму, но нельзяотрицать, что реформация вызвала огромный религиозный подъем во всемЗападном мире, не исключая и той его части, которая осталась вернакатолицизму, но тоже: была принуждена обновиться для борьбы с врагами.Новая личность европейского человека, в этом смысле, родилась в реформации(и это происхождение ее наложило на нее свой отпечаток), политическаясвобода, свобода совести, права человека и гражданина были провозглашенытакже реформацией (в Англии); новейшими исследованиями выясняется такжезначение протестантизма, особенно в реформатстве, кальвинизме ипуританизме, и для хозяйственного развития, при выработкеиндивидуальностей, пригодных стать руководителями развивавшегося народногохозяйства. В протестантизме же преимущественно развивалась и новейшаянаука, и особенно философия. И .все это развитие шло со строгойисторической преемственностью и постепенностью, без; трещин и обвалов.Культурная история западноевропейского мира представляет собою одно связноецелое, в котором еще живы и свое необходимое место занимают и средние века,и реформационная эпоха, наряду, с веяниями нового времени.Уже в эпоху реформации обозначается и то духовное русло, которое оказалосьопределяющим для русской интеллигенции. Наряду с реформацией вгуманистическом ренессансе, возрождении классической древности возрождалисьи некоторые черты язычества. Параллельно с религиозным индивидуализмомреформации усиливался и неоязыческий индивидуализм, возвеличивавшийнатурального, невозрожденного человека. По этому воззрению, человек добр ипрекрасен по своей природе, которая искажается лишь внешними условиями;достаточно восстановить естественное состояние человека, и этим будет вседостигнуто. Здесь -- Корень разных естественноправовых теорий, а также иновейших учений о прогрессе и о всемогуществе одних внешних реформ дляразрешения человеческой трагедии, а следовательно, и всего новейшегогуманизма и социализма. Внешняя, кажущаяся близость индивидуализмарелигиозного и языческого не устраняет их глубокого внутреннего различия, ипоэтому мы наблюдаем в новейшей истории не только параллельное развитие, нои борьбу обоих этих течений. Усиление мотивов гуманистическогоиндивидуализма в истории мысли знаменует эпоху так называемого"просветительства" ("Aufklarung") в XVII, XVIII, отчасти XIX веках.Просветительство делает наиболее радикальные отрицательные выводы изпосылок гуманизма: в области религии, через посредство деизма, оно приходитк скептицизму и атеизму; в области философии, через рационализм и эмпиризм,-- к позитивизму и материализму; в области морали, чрез "естественную"мораль, -- к утилитаризму и гедонизму. Материалистический социализм тожеможно рассматривать как самый поздний и зрелый плод просветительства. Этонаправление, которое представляет собою отчасти продукт разложенияреформации, но и само есть одно из разлагающих начал в духовной жизниЗапада, весьма влиятельно в новейшей истории. Им вдохновлялась великаяфранцузская революция и большинство революций XIX века, и оно же, с другойстороны, дает духовную основу и для европейского мещанства, господствокоторого сменило пока собой героическую эпоху просветительства. Однакоочень важно не забывать, что хотя лицо европейской земли все болееискажается благодаря широко разливающейся в массах популярной философиипросветительства и застывает в холоде мещанства, но в истории культурыпросветительство никогда не играло и не играет исключительной или дажегосподствующей роли; Дерево европейской культуры и до сих пор, даже незримодля глаз, питается духовными соками старых религиозных корней. Этимикорнями, этим здоровым историческим консерватизмом и поддерживаетсяпрочность этого дерева, хотя в той мере, в какой просветительство проникаетв корни и ствол, и оно тоже начинает чахнуть и загнивать. Поэтому нельзясчитать западноевропейскую цивилизацию безрелигиозной в ее историческойоснове, хотя она, действительно, и становится все более таковой в сознаниипоследних поколений. Наша интеллигенция в своем западничестве не пошладальше внешнего усвоения новейших политических и социальных идей Запада,причем приняла их в связи с наиболее крайними и резкими формами философиипросветительства. В этом отборе, который произвела сама интеллигенция, всущности, даже и не повинная западная цивилизация в ее органическом целом.В перспективе ее истории для русского интеллигента исчезает совершенно роль"мрачной" эпохи средневековья, всей реформационной эпохи с ее огромнымидуховными приобретениями, все развитие научной и философской мысли помимокрайнего просветительства. Вначале было варварство, а затем воссиялацивилизация, т. е. просветительство, материализм, атеизм, социализм, -- вотнесложная философия истории среднего русского интеллигентства. Поэтому вборьбе за русскую культуру надо бороться, между прочим, даже и За болееуглубленное, исторически сознательное западничество.Отчего же так случилось, что наша интеллигенция усвоила себе с такоюлегкостью именно догматы просветительства? Для этого может быть указаномного исторических причин, но в известной степени отбор этот был исвободным делом самой интеллигенции, за которое она постольку иответственна перед родиной и историей.Во всяком случае, благодаря этому разрывается связь времен в русскомпросвещении, и этим разрывом Духовно больна наша родина.IIIОтбрасывая христианство и установляемые им нормы жизни, вместе с атеизмомили, лучше оказать, вместо атеизма наша интеллигенция воспринимает догматырелигии человекобожества, в каком-либо из вариантов, выработанных западно-европейским просветительством, переходит в идолопоклонство этой религии.Основным догматом, свойственным всем ее вариантам, является вера вестественное совершенство человека, в бесконечный прогресс, осуществляемыйсилами человека, но, вместе с тем, механическое его понимание. Так как всезло объясняется внешним неустройством человеческого общежития и потому нетни личной вины, ни личной ответственности, то вся задача общественногоустроения заключается в преодолении этих внешних неустройств, конечно,внешними же реформами. Отрицая Провидение и какой-либо изначальный план,осуществляющийся в истории, человек ставит себя здесь на место Провидения ив себе видит своего спасителя. Этой самооценке не препятствует и явнопротиворечащее ей механическое, иногда грубо материалистическое пониманиеисторического процесса, которое сводит его к деятельности стихийных сил(как в экономическом материализме); человек остается все-таки единственнымразумным, сознательным агентом, своим собственным провидением. Такоенастроение на Западе, где оно явилось уже в эпоху культурного расцвета,почувствованной мощи человека, психологически окрашено чувством культурногосамодовольства разбогатевшего буржуа. Хотя для религиозной оценки этосамообожествление европейского мещанства -- одинаково как в социализме, таки индивидуализме -- представляется отвратительным самодовольством идуховным хищением, временным притуплением сознания, но на Западе эточеловекобожество, имевшее свой Sturm und Drang, давно уже стало (никто,впрочем, не скажет, надолго ли) ручным и спокойным, как и европейскийсоциализм. Во всяком случае, оно бессильно пока расшатать (хотя с медленнойнеуклонностью и делает это) трудовые устои европейской культуры, духовноездоровье европейских народов. Вековая традиция и историческая дисциплинатруда практически еще побеждают разлагающее влияние самообожения. Иначе вРоссии, при происшедшем здесь разрыве связи исторических времен. Религиячеловекобожества и ее сущность -- самообожение в России были приняты нетолько с юношеским пылом, но и с отроческим неведением жизни и своих сил,получили почти горячечные формы. Вдохновляясь ею, интеллигенция нашапочувствовала себя призванной сыграть роль Провидения относительно своейродины. Она сознавала себя единственной носительницей света и европейскойобразованности в этой стране, где все, казалось ей, было охваченонепроглядной тьмой, все было столь варварским и ей чуждым. Она призналасебя духовным ее опекуном и решила ее спасти, как понимала и как умела.Интеллигенция стала по отношению к русской истории и современности впозицию героического вызова и героической борьбы, опираясь при этом на своюсамооценку. Героизм -- вот то слово, которое выражает, по моему мнению,основную сущность интеллигентского мировоззрения и идеала, притом героизмсамообожения. Вся экономия ее душевных сил основана на этом самочувствии.Изолированное положение интеллигента в стране, его оторванность от почвы,суровая историческая среда, отсутствие серьезных знаний и историческогоопыта, все это взвинчивало психологию этого героизма. Интеллигент, особенновременами, впадал в состояние героического экстаза, с явно истерическимоттенком. Россия должна быть спасена, и спасителем ее может и должнаявиться интеллигенция вообще и даже имярек в частности, и помимо его нетспасителя и нет опасения. Ничто так не утверждает психологии героизма, каквнешние преследования, гонения, борьба с ее перипетиями, опасность и дажепогибель. И -- мы знаем -- русская история не скупилась на это, русскаяинтеллигенция развивалась и росла в атмосфере непрерывного мученичества, инельзя не преклониться перед святыней страданий русской интеллигенции. Но ипреклонение перед этими, страданиями в их необъятном прошлом и тяжеломнастоящем, перед этим "крестом" вольным или невольным, не заставит молчатьо том, что все-таки остается истиной, о чем нельзя молчать хотя бы во имяпиетета перед мартирологом интеллигенции.Итак, страдания и гонения больше всего канонизируют героя и в егособственных глазах, и для окружающих. И так как, вследствие печальныхособенностей русской жизни, такая участь постигает его нередко уже в юномвозрасте, то и самосознание это: тоже появляется рано, и дальнейшая жизньтогда является лишь последовательным развитием в принятом направлении. Влитературе и из собственных наблюдений каждый без труда найдет многопримеров тому, как, с одной стороны полицейский режим калечит людей, лишаяих возможности полезного труда, и как, с другой стороны, он содействуетвыработке особого духовного аристократизма, так сказать, патентованногогероизма, у его жертв. Горько думать, как много отраженного влиянияполицейского режима в психологии русского интеллигентского героизма, каквелико было это влияние не на внешние только судьбы людей, но и на их души,на их мировоззрение. Во всяком случае, влияние западного просветительства,религии человекобожества и самообожения нашли в русских условиях жизнинеожиданного, но могучего союзника. Если юный интеллигент -- скажем,студент или курсистка -- еще имеет сомнение в том, что он созрел уже дляисторической миссии спасителя отечества, то признание этой зрелости состороны министерства внутренних дел обычно устраняет и эти сомнения.Превращение русского юноши или вчерашнего обывателя в тип героический повнутренней работе, требующейся для этого, есть несложный, большею частьюкратковременный процесс усвоения некоторых догматов религиичеловекобожества и quasi-научной "программы" какой-либо партии и затемсоответствующая перемена собственного самочувствия, после которой самисобой вырастают героические котурны. В дальнейшем развитии страдания,озлобление вследствие жестокости властей, тяжелые жертвы, потери довершаютвыработку этого типа, которому тогда может быть свойственно что угодно,только уже не сомнения в своей миссии.Героический интеллигент не довольствуется поэтому ролью скромного работника(даже если он и вынужден ею ограничиваться), его мечта -- быть спасителемчеловечества или по крайней мере русского народа. Для него необходим(конечно, в мечтаниях) не обеспеченный минимум, но героический максимум.Максимализм есть неотъемлемая черта интеллигентского героизма, с такойпоразительной ясностью обнаружившаяся в годину русской революции. Это -- непринадлежность какой-либо одной партии, нет -- это самая душа героизма, ибогерой вообще не мирится на малом. Даже если он и не видит возможностисейчас осуществить этот максимум и никогда ее не увидит, в мыслях он заняттолько им. Он делает исторический прыжок в своем воображении и, малоинтересуясь перепрыгнутым путем, вперяет свой взор лишь в светлую точку насамом краю исторического горизонта. Такой максимализм имеет призналиидейной одержимости, самогипноза, он сковывает мысль и вырабатываетфанатизм, глухой к голосу жизни. Этим дается ответ и на тот историческийвопрос, почему в революции торжествовали самые крайние направления, причемнепосредственные, задачи момента определялисьвсе максимальнее и максимальнее (вплоть до осуществления социальнойреспублики или анархии). От чего эти более крайние и явно безумныенаправления становились все сильнее и сильнее и, при общем полевении нашеготрусливого и пассивного общества, легко подчиняющегося силе, оттеснялособою все более умеренное (достаточно вспомнить ненависть к "кадетам" состороны "левого блока").Каждый герой имеет свой способ спасения человечества, должен выработатьсвою для него программу. Обычно за таковую принимается одна из программсуществующих политических партий или фракций, которые, не различаясь всвоих целях (обычно они основаны на идеалах материалистического социализмаили, в последнее время, еще и анархизма), разнятся в своих путях исредствах. Ошибочно было бы думать, чтобы эти программы политических партийпсихологически соответствовали тому, что они представляют собой убольшинства парламентских партий западно-европейского мира; это есть нечтогораздо большее, это -- религиозное credo, самовернейший способ спасениячеловечества, идейный монолит, который можно только или принять, илиотвергнуть. Во имя веры в программу лучшими представителями интеллигенцииприносятся жертвы жизнью, здоровьем, свободой, счастьем. Хотя программы этиобыкновенно объявляются еще и "научными", чем увеличивается их обаяние, ноо степени действительной "научности" их лучше и не говорить, да и, вовсяком случае, наиболее горячие их адепты могут быть, по степени своегоразвития и образованности, плохими судьями в этом вопросе.Хотя все чувствуют себя героями, одинаково призванными быть провидением испасителями, но они не .сходятся в способах и путях этого спасения. И таккак при программных разногласиях в действительности затрагиваются самыецентральные струны души, то партийные раздоры становятся совершеннонеустранимыми. Интеллигенция, страдающая "якобинизмом", стремящаяся к"захвату власти", к "диктатуре", во имя опасения народа, неизбежноразбивается и распыляется на враждующие между собою фракции, и эточувствуется тем острее, чем выше поднимается температура героизма.Нетерпимость и взаимные распри суть настолько известные черты нашейпартийной интеллигенции, что об этом достаточно лишь упомянуть. Синтеллигентским движением происходит нечто вроде самоотравления. Из самогосущества героизма вытекает, что он предполагает пассивный объектвоздействия -- спасаемый народ или человечество, между тем герой -- личныйили коллективный -- мыслится всегда лишь в единственном числе. Если жегероев и героических средств оказывается несколько, то соперничество ирознь неизбежны, ибо невозможно несколько "диктатур" зараз. Героизм, какобщераспространенное мироотношение, есть начало не собирающее, норазъединяющее, он создает не сотрудников, но соперников.Наша интеллигенция, поголовно почти стремящаяся к коллективизму, квозможной соборности человеческого существования, по своему укладупредставляет собою нечто антисоборное, антиколлективистическое, ибо несет всебе разъединяющее начало героического самоутверждения. Герой есть донекоторой степени сверхчеловек, становящийся по отношению к ближним своим вгорделивую и вызывающую позу спасителя, и при всем своем стремлении кдемократизму интеллигенция есть лишь особая разновидность сословногоаристократизма, надменно противопоставляющая себя "обывателям". Кто жил винтеллигентских кругах, хорошо знает это высокомерие и самомнение, сознаниесвоей непогрешимости, и пренебрежение к инакомыслящим, и этот отвлеченныйдогматизм, в который отливается здесь всякое учение.Вследствие своего максимализма интеллигенция остается малодоступна идоводам исторического реализма и научного знания. Самый социализм остаетсядля нее не собирательным понятием, обозначающим постепенное социально-экономическое преобразование, которое слагается из ряда частных и вполнеконкретных реформ, не "историческим движением", но над-исторической"конечною целью" (по терминологии известного спора с Бернштейном), докоторой надо совершить исторический прыжок актом интеллигентского героизма.Отсюда недостаток чувства исторической действительности и геометрическаяпрямолинейность суждений и оценок, пресловутая их "принципиальность".Кажется, ни одно слово не вылетает так часто из уст интеллигента, как это,он обо всем судит прежде всего "принципиально", т. е. на самом делеотвлеченно, не вникая в сложность действительности и тем самым нередкоосвобождая себя от трудности надлежащей оценки положения. Кому приходилосьиметь дело с интеллигентами на работе, тому известно, как дорого обходитсяэта интеллигентская "принципиальная" непрактичность, приводящая иногда коцеживанию комара и поглощению верблюда.Этот же ее максимализм составляет величайшее препятствие к поднятию ееобразованности именно в тех вопросах, которые она считает своеюспециальностью, -- в вопросах социальных, политических. Ибо если внушитьсебе, что цель и способ движения уже установлены, и притом "научно", то,конечно, ослабевает интерес к изучению посредствующих, ближайших звеньев.Сознательно или бессознательно, но интеллигенция живет в атмосфере ожиданиясоциального чуда, всеобщего катаклизма, в эсхатологическом настроении.Героизм стремится к спасению человечества своими силами и притом внешнимисредствами; отсюда исключительная оценка героических деяний, в максимальнойстепени воплощающих программу максимализма". Нужно что-то сдвинуть,совершить что-то свыше сил, отдать при этом самое дорогое, свою жизнь, --такова заповедь героизма. Стать героем, а вместе и спасителем человечестваможно героическим деянием, далеко выходящим за пределы обыденного долга.Эта мечта, живущая в интеллигентской душе, хотя выполнимая лишь для единиц,служит общим масштабом в суждениях, критерием для жизненных оценок.Совершить такое деяние и необыкновенно трудно, ибо требует поборотьсильнейшие инстинкты привязанности к жизни и страха, и необыкновеннопросто, ибо для этого требуется волевое усилие на короткий сравнительнопериод времени, а подразумеваемые или ожидаемые результаты этого считаютсятак велики. Иногда стремление уйти из жизни вследствие неприспособленностик ней, бессилия нести жизненную тягость сливается до неразличимости сгероическим самоотречением, так что невольно спрашиваешь себя: героизм этоили самоубийство? Конечно, интеллигентские святцы могут назвать много такихгероев, которые всю свою жизнь делали подвигом страдания и длительноговолевого напряжения, однако, несмотря на различия, зависящие от силыотдельных индивидуальностей, общий тон здесь остается тот же.Очевидно, такое мироотношение гораздо более приспособлено к бурям истории,нежели к ее затишью, которое томит героев. Наибольшая возможностьгероических деяний, иррациональная "приподнятость настроения",экзальтированность, опьянение борьбой, создающее атмосферу некоторогогероического авантюризма, -- все это есть родная стихия героизма. Поэтомутак и велика сила революционного романтизма среди нашей интеллигенции, еепресловутая "революционность". Не надо забывать, что понятие революции естьотрицательное, оно не имеет самостоятельного содержания, а характеризуетсялишь отрицанием ею разрушаемого, поэтому пафос революции есть ненависть иразрушение. Но еще один из крупнейших русских интеллигентов, Бакунин,формулировал ту мысль, что дух разрушающий есть вместе с тем и духсозидающий, и эта вера есть основной нерв психологии героизма. Она упрощаетзадачу исторического строительства, ибо при таком понимании для неготребуются прежде всего крепкие мускулы и нервы, темперамент и смелость, и,обозревая хронику русской революции, не раз вспоминаешь об этом упрощенномпонимании...Психологии интеллигентского героизма больше всего импонируют такиеобщественные группы и внешние положения, при которых он наиболее естественво всей последовательности прямолинейного максимализма. Самую благоприятнуюкомбинацию этих условий представляет у нас учащаяся молодежь. Благодарямолодости с ее физиологией и психологией, недостатку жизненного опыта инаучных знаний, заменяемому пылкостью и самоуверенностью, благодаряпривилегированности социального положения, не доходящей, однако, добуржуазной замкнутости западного студенчества, наша молодежь выражает снаибольшей полнотой тип героического максимализма. И если в христианствестарчество является естественным воплощением духовного опыта ируководительства, то относительно нашей интеллигенции такую рольестественно заняла учащаяся молодежь. Духовная пэдократия (господстводетей) есть величайшее зло нашего общества, а вместе и симптоматическоепроявление интеллигентского героизма, его основных черт, но в подчеркнутоми утрированном виде. Это уродливое соотношение, при котором оценки и мнения"учащейся молодежи" оказываются руководящими для старейших, перевертываетвверх ногами естественный порядок вещей и в одинаковой степени пагубно идля тех, и для других. Исторически эта духовная гегемония стоит в связи стой действительно передовой ролью, которую играла учащаяся молодежь ссвоими порывами в русской истории, психологически же это объясняетсядуховным складом интеллигенции, остающейся на всю жизнь -- в наиболееживучих и ярких своих представителях -- тою же учащеюся молодежью в своеммировоззрении. Отсюда то глубоко прискорбное и привычное равнодушие и, чтогораздо хуже, молчаливое или даже открытое одобрение, с которым у нассмотрят, как наша молодежь без знаний, без опыта, но с зарядоминтеллигентского героизма берется за серьезные, опасные по своимпоследствиям социальные опыты и, конечно, этой своей деятельностью толькоусиливает реакцию. Едва ли в достаточной мере обратил на себя внимание иоценен факт весьма низкого возрастного состава групп с наиболеемаксималистскими действиями и программами. И, что гораздо хуже, это многиенаходят вполне в порядке вещей. "Студент" стало нарицательным именеминтеллигента в дни революции.Каждый возраст имеет свои преимущества, и их особенно много имеет молодостьс Таящимися в ней силами. Кто радеет о будущем, тот больше всего озабоченмолодым поколением. Но находиться от него в духовной зависимости,заискивать передним, прислуживаться к его мнению, брать его за критерий, --это свидетельствует о духовной слабости общества. Во всяком случае,остается сигнатурой целой исторической полосы и всего душевного укладаинтеллигентского героизма, что идеал христианского святого, подвижниказдесь сменился образом революционного студента.С максимализмом целей связан и максимализм средств, так прискорбнопроявившийся о последние годы. В этой неразборчивости средств, в этомгероическом "все позволено" (предуказанном. Достоевским еще в "Преступлениии наказании" и в "Бесах") сказывается в наибольшей степени человекобожескаяприрода интеллигентского героизма, присущее ему самообожение, поставлениесебя вместо Бога, вместо Провидения, и это не только в целях и планах, но ипутях и средствах осуществления. Я осуществляю свою идею и ради нееосвобождаю себя от уз обычной морали, я разрешаю себе право не только наимущество, но и на жизнь и смерть других, если это нужно для моей идеи. Вкаждом максималисте сидит такой маленький Наполеон от социализма илианархизма. Аморализм или, по старому выражению, нигилизм есть необходимоепоследствие самообожения, здесь подстерегает его опасность саморазложения,ждет неизбежный провал. И те горькие разочарования, которые многие пережилив революции. та неизгладимая из памяти картина своеволия,экспроприаторства, массового террора, все это явилось не случайно, но былораскрытием тех духовных потенций, которые необходимо таятся в психологиисамообожения.Подъем героизма в действительности доступен лишь избранным натурам и притомв исключительные моменты истории, между тем жизнь складывается изповседневности, а интеллигенция состоит не из одних только героическихнатур. Без действительного геройства или возможности его проявления героизмпревращается в претензию, в вызывающую позу, вырабатывается особый духгероического ханжества и безответственного критиканства, всегдашней"принципиальной" оппозиции, преувеличенное чувство своих прав и ослабленноесознание обязанностей и вообще личной ответственности. Самый ординарныйобыватель, который нисколько не выше, а иногда и ниже окружающей среды,надевая интеллигентский мундир, уже начинает относиться к ней свысокомерием. Особенно ощутительно это зло в жизни нашей провинции.Самообожение в кредит, не всегда делающее героя, способно воспитыватьаррогантов. Благодаря ему человек лишается абсолютных норм и незыблемыхначал личного и социального поведения, заменяя их своеволием илисамодельщиной. Нигилизм, поэтому, есть страшный бич, ужасная духовная язва,разъедающая наше общество. Героическое "все позволено" незаметноподменяется просто беспринципностью во всем, что касается личной жизни,личного поведения, чем наполняются житейские будни. В этом заключается однаиз важных причин, почему у нас при таком обилии героев так мало простопорядочных, дисциплинированных, трудоспособных людей, и та самаягероическая молодежь, по курсу которой определяет себя старшее поколение, вжизни так незаметно и легко обращается или в "лишних людей", или же вчеховские и гоголевские типы и кончает вином и картами, если только нехуже. Пушкин с своей правдивостью гения приподнимает завесу над возможнымбудущим трагически и. безвременно погибшего Ленского и усматривает за неювесьма прозаическую картину. Попробуйте мысленно сделать то же относительноиного юноши, окруженного теперь ореолом героя, и представить его просто вроли работника после того, как погасла аффектация героизма, оставляя в душепустоту нигилизма. Недаром интеллигентский поэт Некрасов, автор "Рыцаря начас", так чувствовал, что ранняя смерть есть Лучший апофеозинтеллигентского героизма.Не рыдай так безумно над ним;Хорошо умереть молодым!Беспощадная пошлость ни тениПоложить не успела на нем и т. д.Из этой же героической аффектации, поверхностной и непрочной, объясняетсяпоразительная неустойчивость интеллигентских вкусов, верований, настроений,меняющихся по прихоти моды. Многие удивленно стоят теперь перед переменойнастроений, совершившейся на протяжении последних лет, от настроениягероически революционного к нигилистическому и порнографическому, а такжепред этой эпидемией самоубийств, которую ошибочно объяснять толькополитической реакцией и тяжелыми впечатлениями русской жизни.Но и это чередование и эта его истеричность представляются естественнымидля интеллигенции, и сама она не менялась при этом в своем существе, толькополнее обнаружившемся при этой смене исторического праздника и будней;лжегероизм не остается безнаказанным. Духовное состояние интеллигенции неможет не внушать серьезной тревоги. И наибольшую тревогу возбуждаетмолодое, подрастающее поколение и особенно судьба интеллигентских детей.Безбытная, оторвавшаяся от органического склада жизни, не имеющаясобственных твердых устоев интеллигенция, с .своим атеизмом, прямолинейнымрационализмом и общей развинченностью и беспринципностью в обыденной жизни,переда±т эти качества и своим детям, с той только разницей, Что дети нашидаже и в детстве остаются лишены тех здоровых соков, которые получалиродители из народной среды. Боюсь, что черты вырождения должны проступатьпри этом с растущей быстротой.Крайне непопулярны среди интеллигенции понятия личной нравственности,личного самоусовершенствования, выработки личности (и, наоборот, особенный,сакраментальный характер имеет слово общественный). Хотя интеллигентскоемироотношение представляет собой крайнее самоутверждение личности, еесамообожествление, но в своих теориях интеллигенция нещадно гонит эту самуюличность, сводя ее иногда без остатка на влияния среды и стихийных силистории (согласно общему учению просветительства). Интеллигенция не хочетдопустить, что в личности заключена живая творческая энергия, и остаетсяглуха ко всему, что к этой проблеме приближается: глуха не только кхристианскому учению, но даже к учению Толстого (в котором все же заключеноздоровое зерно личного, самоуглубления) и ко всем философским учениям,заставляющим посчитаться с нею.Между тем в отсутствии правильного учения о личности заключается ее главнаяслабость. Извращение личности, ложность самого идеала для ее развития естьКоренная причина, из которой проистекают слабости и недостатки нашейинтеллигенции, ее историческая несостоятельность. Интеллигенции нужновыправляться не извне, но изнутри, причем сделать это может только она самасвободным духовным подвигом, незримым, но вполне реальным.VСвоеобразная природа интеллигентского героизма выясняется для нас полнее,если сопоставить его с противоположным ему духовным обликом --христианского героизма, или, точнее, христианского подвижничества ибо геройв христианстве -- подвижник. Основное различие здесь не столько внешнее,сколько внутреннее, религиозное.Герой, ставящий себя в роль Провидения, благодаря этой духовной узурпацииприписывает себе и большую ответственность, нежели может понести, и большиезадачи, нежели человеку доступны. Христианский подвижник верит в Бога-Промыслителя, без воли Которого волос не падает с головы. История иединичная человеческая жизнь представляются в его глазах осуществлениемхотя и непонятного для него в индивидуальных подробностях строительстваБожьего, пред которым он смиряется подвигов веры. Благодаря этому он сразуосвобождается от героической позы и притязаний. Его вниманиесосредоточивается на его прямом деле, его действительных обязанностях и ихстрогом, неукоснительном исполнении. Конечно, и определение, и исполнениеэтих обязанностей требует иногда не меньшей широты кругозора и знания, чемта, на какую притязает интеллигентский героизм. Однако внимание здесьсосредоточивается на сознании личного долга и его исполнения, насамоконтроле, и это перенесение центра внимания на себя и свои обязанности,освобождение от фальшивого самочувствия непризванного спасителя мира инеизбежно связанной с ним гордости оздоровляет душу, наполняя ее чувствомздорового христианского смирения. К этому духовному самоотречению, к жертвесвоим гордым интеллигентским "я" во имя высшей святыни призывал Достоевскийрусскую интеллигенцию в своей пушкинской речи: "Смирись, гордый человек, ипрежде всего сломи свою гордость... Победишь себя, усмиришь себя, -- истанешь свободен, как никогда и не воображал себе, и начнешь великое дело идругих свободными сделаешь, и узришь счастье, ибо наполнится жизнь твоя"...Нет слова более непопулярного в интеллигентской среде, чем смирение, малонайдется понятий, которые подвергались бы большему непониманию иизвращению, о которые так легко могла бы точить зубы интеллигентскаядемагогия, и это, пожалуй, лучше всего свидетельствует о духовной природеинтеллигенции, изобличает ее горделивый, опирающийся на самообожениегероизм. В то же время смирение есть, по единогласному свидетельствуЦеркви, первая и основная христианская добродетель, но даже и внехристианства оно есть качество весьма ценное, свидетельствующее, во всякомслучае, о высоком уровне духовного развития. Легко понять и интеллигенту,что, например, настоящий ученый, по мере углубления и расширения своихзнаний, лишь острее чувствует бездну своего незнания, так что успехи знаниясопровождаются для него увеличивающимся пониманием своего незнания, ростоминтеллектуального смирения, как это и подтверждают биографии великихученых. И наоборот, самоуверенное самодовольство или надежда достигнутьсвоими силами полного удовлетворяющего знания есть верный и непременныйсимптом научной незрелости или просто молодости.То же чувство глубокой неудовлетворенности своим творчеством,несоответствие его идеалам красоты, задачам искусства отличает и настоящегохудожника, для которого труд его неизбежно становится мукой, хотя в нем онтолько и находит свою жизнь. Без этого чувства вечной неудовлетворенностисвоими творениями, которое можно назвать смирением перед красотой, нетистинного художника.То же чувство ограниченности индивидуальных сил пред расширяющимисязадачами охватывает и философского мыслителя, и государственного деятеля, исоциального политика и т. д.Но если естественность и необходимость смирения сравнительно легко понять вэтих частных областях человеческой деятельности, то почему же так труднооказывается это относительно центральной области духовной жизни, именно --нравственно-религиозной самопроверки? Здесь-то и обнаруживается решающеезначение того или иного высшего критерия, идеала для личности: дается лиэтот критерий самопроверки образом совершенной Божественной личности,воплотившейся во Христе, или же самообожествившимся человеком в той илииной его земной ограниченной оболочке (человечество, народ, пролетариат,сверхчеловек), т. е. в конце концов своим же собственным "я", но ставшимпред самим собой в героическую позу. Изощряющийся духовный взор подвижникав ограниченном, искаженном грехом и страстями человеке и прежде всего всебе самом открывает все новые несовершенства, чувство расстояния от идеалаувеличивается, другими словами, нравственное развитие личностисопровождается увеличивающимся сознанием своих несовершенств. или, что тоже, выражается в смирении перед Богом и в "хождении пред Богом" (как это иразъясняется постоянно в церковной, святоотеческой литературе). И этаразница между героической и христианской самооценкой проникает во всеизгибы души, во все ее самочувствие.Вследствие отсутствия идеала личности (точнее, его извращения), все, чтокасается религиозной культуры личности, ее выработки, дисциплины, неизбежноостается у интеллигенции в полной запущенности. У нее отсутствуют теабсолютные нормы и ценности, которые для этой культуры необходимы и даютсятолько в религии. И прежде всего, отсутствует понятие греха и чувствогреха, настолько, что слово грех звучит для интеллигентского уха так жепочти дико и чуждо, как смирение. Вся сила греха, мучительная его тяжесть,всесторонность и глубина его влияния на всю человеческую жизнь, словом --вся трагедия греховного состояния человека, исход из которой в предвечномплане Божием могла дать только Голгофа, все это остается вне поля сознанияинтеллигенции, находящейся как бы в религиозном детстве, не выше греха, нониже его сознания. Она уверовала, вместе с Руссо и со всемпросветительством, что естественный человек добр по природе своей и чтоучение о первородном грехе и коренной порче человеческой природы естьсуеверный миф, который не имеет ничего соответствующего в нравственномопыте. Поэтому вообще никакой особой заботы о культуре личности (о стольпрезренном "самоусовершенствовании") быть не может и не должно, а всяэнергия должна быть целиком расходуема на борьбу за улучшение среды.Объявляя личность всецело ее продуктом, этой же самой личности предлагают иулучшать эту среду, подобно барону Мюнхгаузену, вытаскивающему себя изболота за волосы.Этим отсутствием чувства греха и хотя бы некоторой робости пер±д нимобъясняются многие черты душевного и жизненного уклада интеллигенции и --увы! -- многие печальные стороны и события нашей революции, а равно инаступившего после нее духовного маразма. Многими пикантными кушаньями состола западной цивилизаций кормила и кормит себя наша интеллигенция, вконецрасстраивая свой и без того испорченный желудок; не пора ли вспомнить опростой, Грубой, но безусловно здоровой и питательной пище, о старомМоисеевом десятисловии, а затем дойти и до Нового Завета!..Героический максимализм целиком проецируется вовне, в достижении внешнихцелей; относительно личной жизни, вне героического акта и всего с нимсвязанного, он оказывается минимализмом, т. е. просто оставляет ее внесвоего внимания. Отсюда и проистекает непригодность его для выработкиустойчивой, дисциплинированной, работоспособной личности, держащейся насвоих ногах, а не на волне общественной истерики, которая затем сменяетсяупадком. Весь тип интеллигенции определяется этим сочетанием минимализма имаксимализма, при котором максимальные притязания могут выставляться приминимальной подготовке личности как в области науки, так и жизненногоопыта, и самодисциплины, что так рельефно выражается в противоестественнойгегемонии учащейся молодежи, в нашей духовной педократии.Иначе воспринимается мир христианским подвижничеством. Я не буду многоостанавливаться на выяснении того, что является целью мирового иисторического развития в атеистической и христианской вере: в первой --счастье последних поколений, торжествующих на костях и крови своих предков,однако в свою очередь тоже подлежащих неумолимому року смерти (не говоряуже о возможности стихийных бедствий), во второй -- вера во всеобщеевоскресение, новую землю и новое небо, когда "будет Бог все во всем".Очевидно, никакой позитивно-атеистический максимализм в своей вере дажеотдаленно не приближается к христианскому учению. Но не эта сторона деланас здесь интересует, а то, как преломляется то и другое учение в жизниличности и ее психологии. И в этом отношении, в полной противоположностигордыне интеллигентского героизма, христианское подвижничество есть преждевсего максимализм в личной жизни, в требованиях, предъявляемых к самомусебе; напротив, острота внешнего максимализма здесь совершенно устраняется.Христианский герой или подвижник (по нашей, конечно, несколько условнойтерминологии), не ставя себе задач Провидения и не связывая, стало быть, ссвоим, да и чьим бы то ни было индивидуальным усилием судеб истории ичеловечества, в своей деятельности, видит прежде всего исполнение своегодолга пред Богом, божьей заповеди, к нему обращенной. Ее он обязанисполнять с наибольшей полнотой, а равно, проявить возможную энергию исамоотверженность при отыскании того, что составляет его дело иобязанность; в известном смысле он также должен стремиться к максимализмудействий, но совершенно в ином смысле. Одно из наиболее обычныхнедоразумений относительно смирения (впрочем, выставляемое не только bona,но и mа-la fide) состоит в том, что христианское смирение, внутренний инезримый подвиг борьбы с самостью, с своеволием, с самообожением,истолковывается непременно как внешняя пассивность, как примирение со злом,как бездействие и даже низкопоклонничество или же как неделание во внешнемсмысле, причем христианское подвижничество смешивается с одною из многихего форм, хотя и весьма важною, именно -- с монашеством. Но подвижничество,как внутреннее устроение личности, совместимо со всякой внешнейдеятельностью, поскольку она не противоречит его принципам.Особенно охотно противопоставляют христианское смирение "революционному"настроению. Не входя в этот вопрос подробно, укажу, что революция, т. е.известные политические действия, сама по себе еще не предрешает вопроса отом духе и идеалах, которые ее вдохновляют. Выступление Дмитрия Донского поблагословению преподобного Сергия против татар есть действие революционноев политическом смысле, как восстание против законного правительства, но вто же время, думается мне, оно было в душах участников актом христианскогоподвижничества, неразрывно связанного с подвигом смирения. И напротив,новейшая революция, как основанная на атеизме, по духу своему весьма далекане только от христианского смирения, но и христианства вообще. Подобным жеобразом существует огромная духовная разница между пуританской английскойреволюцией и атеистической французской, как и между Кромвелем и Маратом илиРобеспьером, между Рылеевым и вообще верующими из декабристов и позднейшимидеятелями революции.Фактически, при наличности соответствующих исторических обстоятельств,конечно, отдельные деяния, именуемые героическими, вполне совместимы спсихологией христианского подвижничества, -- но они совершаются не во имясвое, а во имя Божие, не героически, но подвижнически, и даже при внешнемсходстве с героизмом их религиозная психология все же остается от негоотлична. "Царство небесное берется силою, и употребляющие усилие восхищаютего" (Мф. 11, 2); от каждого требуется "усилие", максимальное напряжениеего сил для осуществления добра, но и такое усилие не дает еще права насамочувствие героизма, на духовную гордость, ибо оно есть лишь исполнениедолга: "когда исполните все поведенное вам, говорите: мы рабы ничего нестоющие, потому что сделали то, что должны были сделать" (Лк. 17,10).Христианское подвижничество есть непрерывный самоконтроль, борьба снизшими, греховными сторонами своего я, аскеза духа. Если для героизмахарактерны вспышки, искание великих деяний, то здесь, напротив, нормойявляется ровность течения, "мерность", выдержка, неослабная самодисциплина,терпение и выносливость, -- качества, ка




Похожие:

Героизм и передвижничество iconПередвижничество

Героизм и передвижничество iconОсвободительный характер войны 1812г. Мужество и героизм русского народа реферат по истории Отечества. Освободительный характер войны 1812 г. Мужество и героизм русского народа

Героизм и передвижничество iconГероизм русского народа в великой отечественной войне

Героизм и передвижничество iconСтойкость, мужество, героизм, русского воина в войне 1812 года

Героизм и передвижничество iconСтойкость, мужество, героизм русского воина в войне 1812 года

Героизм и передвижничество iconМужество и героизм русских воинов в Бородинском сражении, значение победы для укрепления мощи Российского государства

Героизм и передвижничество iconКлассный час «Символы войны». Цель
Воспитать гордость за свою историю и благодарность к старшему поколению за их мужество и героизм
Героизм и передвижничество iconИмя зажглось звездой звучит песня «Бухенвалъдский набат»
Цель: показать героизм и мужество советского народа в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками
Героизм и передвижничество iconГероизм русского народа в Великой Отечественной войне
Данную тему реферата я выбрала потому, что эта тема близка мне, моей семье – это тема о моём родном Отечестве
Героизм и передвижничество iconГод 1812 в изображении Толстого
Он убедился в том, что истинный патриотизм и героизм проявляется не в красивых фразах или ярких подвигах, а в честном выполнении...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©rushkolnik.ru 2000-2015
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы