Москва 2005 icon

Москва 2005



НазваниеМосква 2005
страница3/24
Дата конвертации07.07.2012
Размер6,14 Mb.
ТипДокументы
скачать >>>
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24

В. ДИЛЬТЕЙ. ВОЗМОЖНОСТЬ И УСЛОВИЯ РАЗРЕШЕНИЯ ЗАДАЧИ

ОПИСАТЕЛЬНОЙ ПСИХОЛОГИИ

Разрешение задачи описательной психологии предполагает прежде всего то, что мы можем воспринимать внутренние состояния. Фактическое доказательство этому заключается в зна­нии о душевных состояниях, которыми мы несомненно обладаем. Всякий знает, что такое чувство удоволь­ствия, волевой импульс или мыслительный акт. Никто не подвержен опасности смешать их между собою. Раз такое знание существует, оно должно быть и возмож­ным. Не могут, следовательно, быть справедливыми возражения, которые приводились против таких воз­можностей. И в самом деле, возражения эти основаны на очевидном перенесении того, что относится к внеш­нему восприятию, на восприятие внутреннее. Всякое внешнее восприятие покоится на различении восприни­мающего субъекта и его предмета. Внутреннее же восприятие прежде всего есть не что иное, как именно внутреннее сознание какого-либо состояния или процес­са. Какое-нибудь состояние налицо передо мной, когда оно осознано. Если я чувствую себя печальным, то это чувство печали не есть мой объект, но в то время, когда это состояние мною осознается, оно налицо передо мной таким, который именно сознает. Я убеждаюсь в нем. Эти восприятия внутренних состояний вспоминаются. Так как они часто возвращаются в том же соединении с внешними и внутренними условиями, которыми они вы­зываются, то возникает знание, присущее каждому из нас о наших состояниях, страстях и стремлениях.

Если же выражение «восприятие» взять в более уз­ком и точном смысле внимательного подмечания, то возможность такого восприятия будет, конечно, ограничена более тесными рамками, но в их пределах его возможность все же сохранится. Если мы это внимательное подмечание назовем наблюдением, то психологии придется считаться с учением о том, что наблюдение собственных состояний невозможно. Оно, конечно, было бы невозможно, если бы оно было связано с различением наблюдающего субъекта и его предмета. Наблюдение объектов природы покоится на этом различении наблюдающего субъекта и его предмета. Но когда в сферу наблюдения попадают внутренние состояния, происходит процесс совершенно иного рода. Ибо от сознания внутренних состояний или процессов наблюдение их отличается только усиленным, направляемым волей, возбуждением сознательности. Подобно тому, как везде следует избегать смешения предпосылок познания природы с предпосылками постижения фактов духовной жизни, так и здесь мы должны остерегаться перенесения того, что имеет место при наблюдении внешних предметов, на внимательное постижение внутренних coстояний. Я, несомненно, могу направить свое внимание на боль, которую я сознаю, и таким образом подвергнуть ее наблюдению. На этой способности наблюдения внутренних состояний покоится возможность экспериментальной психологии. Но, конечно, это наблюдение внутренних состояний ограничено условиями, при которых оно возникает. Какого бы взгляда ни придержи­ваться относительно возникновения волевого акта, эм­пирически, во всяком случае, достоверно, что родствен­ность внимания с волевыми актами выражается в том, что при нем уничтожается всякое состояние рассеяннос­ти, непроизвольной игры представлений, а также в том, что внимание никогда не может быть направлено в иную сторону, нежели одновременно с ним сосуществу­ющий волевой акт. Поэтому мы никогда не можем на­блюдать игры наших представлений или со вниманием следить за самим актом мышления. О такого рода про­цессах мы знаем лишь по воспоминанию. Последнее, однако, является значительно более достоверным вспомогательным средством, нежели то обычно думают, тем более, что мы можем еще подхватить в таком воспоминании только что прерванный процесс, как подхватывают концы нитей разорванной ткани.

В другом месте пункт этот будет надлежащим образом развит, здесь же достаточно было указать, на чем основана возможность наших знаний о внутренних состояниях. В известных границах возможность постижения внутренних состояний существует. Правда, и в их пределах постижение это затрудняется внутренним непостоянством всего психического. Последнее — всегда процесс.

Дальнейшее затруднение заключается в том, что восприятие это относится всегда к одному един­ственному индивиду. Кроме того, мы не в состоянии измерить ни власти, которой обладает в нашей душе какое-либо представление, ни силы волевого импульса или интенсивности ощущения удовольствия. Для нас не имеет смысла приписывать одному из этих состояний силу вдвое большую, нежели другому. Однако, недостатки эти более чем уравновешиваются решительным преимуществом, присущим внутреннему восприятию по сравнению с внешним. При осознании наших внутрен­них состояний мы постигаем их без посредства внешних чувств — в их реальности, такими, как они есть. И тут же, чтобы восполнить указанные недостатки, на помощь является другое вспомогательное средство.

Внутреннее восприятие мы восполняем постижением других. Мы постигаем то, что внутри их. Происходит это путем духовного процесса, соответствующего заключению по аналогии. Недочеты этого процесса обусловливаются тем, что мы совершаем его лишь путем перенесения нашей собственной душевной жизни. Элементы чужой душевной жизни, разнящиеся от нашей собственной не только количественно или же отличающиеся от нее отсутствием чего-либо, присущего нам безусловно, не могут быть восполнены нами положительно. В подобном случае мы можем сказать, что сюда привходит нечто нам чуждое, но мы не в состоянии сказать, что именно.

За большое внутреннее сродство всей человеческой душевной жизни говорит то, что для исследователя, привыкшего оглядываться вокруг себя и знающего свет, понимание чужой человеческой душевной жизни в общем вполне возможно. Зато при познании душевной жизни животных пределы этого познания весьма неприятным образом обнаруживают свое значение. Наше понимание позвоночных, обладающих в основных чертах той же структурой, что и мы, естественно, является лучшим, какое мы вообще имеем о жизни животных; при изучении импульсов и аффективных состояний оно оказывается даже весьма полезным для психологии; но если наряду с позвоночными членистоногие оказываются важнейшим, обширнейшим, и в психическом отношении довольно высоко стоящим разрядом животных, в особенности же перепончатокрылые, к которым принадлежат пчелы и муравьи, - то одна уже до крайности разнящаяся от нашей их организация чрезвычайно затрудняет толкование физических проявлений их жизни, которым, несомненно, соответствует и в высшей степени чуждая нам внутрен­няя жизнь. Таким образом, тут у нас отсутствуют все средства для проникновения в обширную душевную область, являющуюся для нас совершенно чуждым миром; беспомощность наша по отношению к нему выражается в том, что поразительные душевные проявления пчел и муравьев мы подводим под смутнейшее из понятий, под понятие инстинкта. Мы не можем составить себе никакого понятия о пространственных представлениях в голове паука. Наконец, у нас не существует никаких вспомогательных средств для определения того, где кончается душевная жизнь и где начинается организованная материя, лишенная ее.

Но психология принуждена компенсировать одно другим в недостаче имеющихся в ее распоряжении вспомогательных средств. Так она соединяет восприятие и самонаблюдение, постижение других людей, сравнительный метод, эксперимент, изучение аномальных явлений. Она пытается сквозь многие входы проникнуть в душевную жизнь.

Весьма важным дополнением к этим методам, поскольку они занимаются процессами, является пользование предметными продуктами психической жизни в языке, в мифах, в литературе и в искусстве; во всех исторических действованиях вообще мы видим перед собою как бы объективированную психическую жизнь: продукты действующих сил психического порядка, прочные образования, построенные из психических составных частей и по их законам. Если мы наблюдаем процессы в самих себе или в других, мы видим в них постоянную изменчивость, вроде пространственных образов, очертания которых постоянно менялись бы; по­этому неоценимо важным представляется иметь перед собой длительные образования с прочными линиями, к которым наблюдение и анализ всегда могли бы воз­вращаться.

Вопрос о том, может ли задача описательной психо­логии быть разрешена этими вспомогательными сред­ствами, зависит от попытки познать объемлющую и еди­нообразную связь всей душевной жизни человека. Психологический анализ с полной достоверностью устано­вил ряд отдельных связей. Мы вполне можем просле­дить процессы, ведущие от внешнего воздействия к воз­никновению образа восприятия; мы можем также про­следить преобразование его в воспоминаемое представ­ление; мы можем описать образование представлений фантазии и понятий. Точно так же — мотивы, выбор, целесообразные действия. Но все эти отдельные связи надлежит скоординировать в одну общую связь душев­ной жизни. И вопрос весь в том, окажемся ли мы в состоянии проложить себе к нему дорогу.

СТРУКТУРА ДУШЕВНОЙ ЖИЗНИ

«Я» находит себя в смене состояний, единство кото­рых познается через сознание тождества личности; вме­сте с тем оно находит себя обусловленным внешним ми­ром и в свою очередь воздействующим на него; этот внешний мир, как ему известно, охватывается его со­знанием и определяется актами его чувственного вос­приятия. Из того же, что жизненная единица обуслов­лена средою, в которой она живет и, со своей стороны, на нее влияет, возникает расчленение ее внутренних со­стояний. Расчленение это я обозначаю названием струк­туры душевной жизни. Благодаря тому, что описатель­ная психология постигает эту структуру, ей открывает­ся связь, объединяющая психические ряды в одно це­лое. Это целое есть жизнь.

Всякое психическое состояние во мне возникло к данному времени и в данное время вновь исчезнет. У него есть определенное течение: начало, середина и конец. Оно — процесс. В смене этих процессов пребы­вает лишь то, что составляет форму самой нашей созна­тельной жизни: взаимоотношение меж­ду «я» и предметным миром. Тождество, в котором про­цессы связаны во мне, само не процесс, оно не преходяще, а пребывающе; как сама моя жизнь, оно связано со всеми процессами. Точно так же этот единый существу­ющий для всех предметный мир, который был до меня и будет после меня, находится передо мною, как огра­ничение, коррелят, противоположность этому «я» со всяким его сознательным состоянием. Таким образом, сознание этого мира — не процессы и не агрегат процес­сов. Но все остальное во мне, кроме этого отношения мира и «я», есть процесс.

Процессы эти следуют одни за другим во времени. Нередко, однако, я могу подметить и внутреннюю связь между ними. Я нахожу, что один из них вызываются другими. Так, например, чувство отвращения вызывает склонность и стремление удалить внушающий отвраще­ние предмет из моего сознания. Так предпосылки ведут к заключению. В обоих случаях я замечаю это влияние. Процессы эти следуют один за другим, но не как повозки одна позади и отдельно от другой, не как ряды солдат в движущемся полку, с промежутками между ними: тогда мое сознание было бы прерывным; но сознание без про­цесса, в котором оно состоит, есть нелепость. Наоборот, в моей бодрствующей жизни я нахожу непрерывность. Процессы в ней так сплетаются один с другим, и один за другим, что в моем сознании постоянно что-либо присут­ствует. Для бодро шагающего путника все предметы, только что находившиеся впереди него или рядом с ним, исчезают позади него, а на смену им появляются другие, между тем как непрерывность пейзажа не нарушается.

Я предлагаю обозначить то, что в какой-либо дан­ный момент входит в круг моего сознания, как состоя­ние сознания, status conscientiac. Я произвожу как бы поперечное сечение с тем, чтобы познать наслоения, составляющие полноту такого жизненного момента. Сравнивая между собой эти временные состояния со­знания, я прихожу к заключению, что почти всякое из них, как то можно доказать, включает в себя одновре­менно представление, чувство и волевое состояние.

Во всяком состоянии сознания заключаются прежде всего, как составная часть, представления. Понима­ние истинности этого предложения требует, чтобы под такой составной частью разумелись не только цельные образы, выступающие в восприятии или от него остаю­щиеся, но также и всякое относящееся к представлению содержание, являющееся частью общего душевного со­стояния. Физическая боль, как горение раны, содержит в себе, кроме резкого чувства неудовольствия, также органическое ощущение качественной природы, совер­шенно как ощущение вкусовое или зрительное; кроме того оно включает в себя и локализацию. Точно так же всякий процесс побуждения, внимания или хотения со­держит в себе такое, характера представлений, содержа­ние. Как бы смутно эта содержание ни было, все-таки только оно определяет направление волевого процесса.

Понимание наличности чувственного возбуждения во всяком сознательном жизненном состоянии также за­висит от того, берем ли мы эту сторону душевной жизни во всей ее широте. Сюда в такой же мере, как удоволь­ствие и неудовольствие, относится также одобрение и неодобрение, нравится ли что-либо или не нравится, и вся игра тонких оттенков чувств. Во всяком побуждении неотразимо действуют смутные чувства. Внимание направляется интересом, а последний представляет собою участие чувства, вытекающее из положения, в котором находится наше «я», и из отношений его к предмету.

При хотении образ, предстоящий воле, сопро­вождается чувством удовольствия; в нем, кроме того, часто заключается неудовольствие от настоящего состо­яния; двигателями его всюду являются чувства. Уста­новить наличность чувственного возбуждения в нашем представляющем и мыслящем поведении труднее; но при тщательном наблюдении оказывается возможным доказать и это. Правда, я не могу согласиться с широ­ко распространенным учением о том, что всякое ощу­щение, как таковое, связано с некоторым чувственным тоном. Но каждый раз, когда в центр нашего внимания попадает простое и сильное ощущение, от него исходит также легкая чувственная окраска душевного состоя­ния. Так как зрительным ощущениям присущ самый слабый чувственный тон, то вышеизложенное положе­ние может считаться доказанным, если его удастся проверить в приложении к ним. Это доказательство выте­кает из опыта, произведенного впервые еще Гете. Если мы будем рассматривать один и тот же пейзаж сквозь различно окрашенные стекла, то, хотя и в мало замет­ной степени, это придаст пейзажу совершенно различ­ное настроение, в зависимости от различного влияния, оказываемого на наши чувства разными цветами. Вли­яние, оказываемое на жизнь наших чувств высотой звука или его тембром, много яснее; таково, например, действие трубы или флейты. Если перейти от этих чувств, являющихся носителями эстетических воздействий и познания, к чувствам, лежащим глубже и находящимся в близком отношении к самосохранению, то участие чувств окажется всюду горячее, а подчас даже и резким. Приведенные факты опровергают учение Гербарта, согласно которому чувства вытекают из отношений между представлениями. Когда ощущения вступают во взаимоотношения, из этого возникают но­вые чувства, как то видно на примерах чувства удо­вольствия, возникающего из созвучности, и неудоволь­ствия — из диссонанса. Точно так же и мыслительный процесс, уже как деятельность внимания, сопровождается участием чувства в виде интереса. К этому присоединяется возбуждение чувств при задержке. Впечатления остроумия, проницательности, неожиданности сочетаний, не говоря уж об очевидности и сознании противоречия как неправильности, часто понимаются как чувства. Я склонен был бы сказать, что эти внут­ренние состояния сами по себе — не чувства, но что к очевидности неминуемо присоединяется удовлетворе­ние, а к противоречию — неприятное чувство, сходное с дисгармонией. Так и созвучие в качестве состояния частичного слияния, хотя бы основного тона и октавы, является сначала состоянием представления, и лишь вторично для нашего понимания процесса в этом со­стоянии представления содержится приятное чувство сродства звуков.

Если мы обратимся, наконец, к рассмотрению воп­роса о наличии волевой деятельности в психических процессах, то здесь доказательство в наименьшей сте­пени удовлетворяет предъявляемым требованиям. Вся­кое чувство имеет тенденцию перейти в вожделение или отвращение. Всякое состояние восприятия, нахо­дящееся в центре моей душевной жизни, сопровожда­ется деятельностью внимания; благодаря ему, я объ­единяю и апперципирую впечатления: красочные пятна на картине становятся предметом. Всякий мыслительный процесс во мне ведется намерением и на­правлением внимания. Но и в ассоциациях, протекаю­щих во мне как бы помимо воли, интерес определяет собою направление, в котором совершаются соедине­ния. Не указывает ли это на то, что основу их составляет волевой элемент? Здесь, однако, мы попадаем в темные пограничные области: начала волевого — в длительных направлениях духа, и самодеятельного - как условия испытываемого давления или воздействия. Так как из настоящих описаний должен быть исключен всякий гипотетический элемент, то надо признать, что наличие волевой деятельности в психических процессах может быть доказано с наименьшей безукоризненностью.

Но мы и общие состояния обозначаем именем чувства, или волевого процесса, или представления. Это основа­но прежде всего на том, что такого рода общее состояние мы всякий раз обозначаем преимущественно на той стороне его, которая попадает во внутреннее восприятие. В восприятии красивого пейзажа господствует представ­ление; лишь при более тщательном рассмотрении я обна­руживаю состояние внимания, т. с. связанную с представлением волевую деятельность, причем все вместе про­никнуто глубоким чувством наслаждения. Однако, не од­но это составляет природу такого рода общего состояния и подсказывает решение вопроса о том, назовем мы его чувством, волением или представлением. Дело идет не только о количественном соотношении различных сторон одного общего состояния. Внутреннее отношение этих различных сторон моего поведения, — как бы структура, в которой переплетаются между собой эти нити, — в чувственном состоянии иное, чем в состоянии волевом, а в этом последнем — иное, чем в представлении. Так, на­пример, во всяком состоянии, где господствует представле­ние, деятельность внимания и связанные с нею возбужде­ния сознания совершенно подчинены развитию представ­ления; волевые движения целиком вошли в эти образо­вания представляющей природы: они в них растворяют­ся. Отсюда и возникает видимость чисто представляю­щего, свободного от воли, состояния. Волевой процесс, наоборот, обнаруживает совершенно иное соотношение между представляющим содержанием и волением; здесь речь идет о совершенно своеобразном соотношении меж­ду намерением, образом и будущей реальностью. Предметный образ здесь является как бы оком желания, об­ращенным на реальность.

Перейдем далее. В представляющих состояниях мы можем без помощи гипотез установить ряд между вос­приятиями, воспроизводимыми памятью представлениями и словесными процессами мышления, причем члены этого ряда будут находиться между собою во внутренней связи. Точно так же мы можем без помощи гипотез опи­сать связь, в которой сравниваются и взвешиваются мо­тивы, производится выбор и определяются ре­шением воли целесообразно захватыва­ющие друг друга процессы движения. С одной стороны, прогрессирующее раз­витие интеллекта, вызываемое глубоко захватывающей силой общих умозрений, с другой — прогрессирующая идеализация волевой деятельности, вызываемая воспи­танием внутренних процессов и внешних движений и представляющая в распоряжение воли все больше соеди­нений внутренней деятельности с внешними движения­ми. Воля постоянно как бы подчиняет новых рабов слу­жению своим целям. Но задача состоит в том, чтобы ус­тановить связь между обоими рядами. Один из них протекает от игры раздражений до отвлеченного мыслитель­ного процесса или до внутренней художественной фор­мировки, другой идет от мотивов до процесса движения. В жизненной связи оба ряда сопряжены между собою, и только исходя из этого, их жизненная ценность становит­ся вполне понятной: ее-то и надлежит уловить.

Задача — трудности чрезвычайной. Ибо именно то, что устанавливает связь между этими обоими членами и раскрывает их жизненную ценность, составляет наибо­лее темную часть всей психологии. Мы вступаем в действенную жизнь, не располагая ясным воззрением на это ядро нашего «я». Лишь сама жизнь позволяет нам постепенно догадываться о том, какие силы неустанно подталкивают ее вперед.

Через все формы животного существования проходит соотношение между раздражением и движением. В нем совершается приспособление животной особи к окружа­ющей ее обстановке. Я наблюдаю, как ящерица пробира­ется вдоль ярко освещенной солнцем стены и в месте, куда сильнее всего падают лучи, расправляет свои члены; я издаю звук, и она исчезает. Впечатления света и тепла вызвали ее на игру, прерванную восприятием, ко­торое указывает на опасность. В данном случае инстинкт самосохранения у беззащитного зверька с необычайной живостью среагировал на восприятие целесообразными движениями, основанными на механизме рефлексов. Следовательно, впечатление, реакция и механизм реф­лексов находятся между собою в целесообразной связи. Попытаюсь выяснить природу этой связи. Внешние условия, в которых находится душевная жизнь, стояли бы лишь в причинной связи с изменениями этой жизни, и суждение о ценности их для изменчивости ее не могло бы возникнуть, если бы индивид был существом с од­ной только способностью представления, и во всех восприятиях, представлениях и понятиях такого представ­ляющего существа не заключалось бы никакого повода для действий его. Ценность возникает лишь в жизни чувств и побуждений, и только в этой жизни заключает­ся то, что связывает игру раздражений и смену впечат­лений с силой произвольных движений, и что ведет от одних к другим. Смотря по реакции в жизни чувств и побуждений, вызываемой жизненными условиями, пос­ледние становятся задерживающими или способствующими действиям. Смотря по тому, вызывают внешние условия в сфере чувств депрессию или подъем, из этого состояния чувств возникает стремление удержать или изменить данное состояние. Благодаря тому, что образы, достав­ляемые нашими внешними чувствами, или мысли, к ним примыкающие, связаны с представлениями и чувствами удовлетворения, полноты жизни и счастья, этими чув­ствами и представлениями вызываются целевые дей­ствия, направленные к приобретению благ, достижи­мых при их помощи. Если же эти образы и мысли свя­заны с чувствами и представлениями о страдании, то возникают целевые действия, направленные к защите от возможного вреда. Удовлетворение побуж­дений, достижение и сохранение удовольствия, полно­ты и повышения жизни, защиты от всего давящего, принижающего и препятствующего - вот то, что объединяет игру наших мыслей и восприятий и наши произвольные действия в единую структурную связь.

Пучок побужде­ний и чувств есть центр нашей душевной структуры, из которого, благодаря участию чувства, сообщаемого из этого центра игре впечатлений, последние доходят до внимания; так образуются восприятия и соединения их с воспоминаниями и рядами мыслей; к последним, в свою очередь, присоединяются подъем жизни или, на­оборот, боль, страх, гнев. Таким образом, в движение приходят все глубины нашего существа. Именно отсюда возникают затем — при переходе боли в тоску, тоски в желание или при аналогичных переходах в другом ряду душевных состояний — произвольные действия. И вот это-то и является решающим для всего изучения связи душевной структуры: переходы одного состояния в другое, воздействия, ведущие от одного ряда к друго­му, относятся к области внутреннего опыта. Струк­турная связь переживается. Потому что мы пережива­ем эти переходы, эти воздействия, потому что мы внут­ренне воспринимаем эту структурную связь, охватыва­ющую все страсти, страдания и судьбы жизни челове­ческой, — потому мы и понимаем жизнь человеческую, историю, все глубины и все пучины человеческого. Кто по себе не знает, как осаждающие воображение образы внезапно вызывают сильнейшие желания, или как же­лание, борясь с сознанием величайших затруднений, все же подвигает на волевые действия? На примере по­добных или несколько иных конкретных связей мы убеждаемся в существовании отдельных переходов и воздействий — повторяется то одно, то другое соединение, повторяется внутренний опыт, в переживании по­вторяется то одно, то другое внутреннее соединение, покуда вся структурная связь в нашем внутреннем со­знании не становится заверенным опытом. И не одни только крупные части этой структурной связи находят­ся между собой в переживаемых внутренних отношени­ях: такие отношения доходят до сознания и в пределах этих членов. Я сижу в зрительном зале, на сцене Гамлет стоит перед тенью своего отца. Как из живого участия, которое я в этом принимаю, путем последовательного перехода, вытекает напряжение внимания, этого я, как было изложено выше, воспринять непосредственно не могу, но в образе воспоминания я это могу схватить, и во всякий последующий момент могу вновь на себе ис­пытать. Я связываю заключения в доказательство фак­та, сильно повлиявшего на мое жизненное чувство, и в этом объединении, заключающем от положения к поло­жению, везде присутствует воздействие, как переход от предпосылок к заключительным положениям. Я подме­чаю действующую силу в мотиве, подвигающем меня на какое-либо действие. Конечно, это подмечание, пережи­вание, воспоминание не даст моему знанию этих связей того, что может дать научный анализ. Процессы или составные части могут войти в качестве факторов в связь, не вызывая отражения во внутреннем опыте. Но переживаемая связь является основой.

Эта душевная структурная связь есть в то же время связь телеологическая. Связь, клонящаяся к достиже­нию полноты жизни, удовлетворения побуждений и счастья, есть связь целевая. Поскольку части в структу­ре связаны таким образом, что соединение их способно давать удовлетворение побуждениям и счастье или от­клонять страдания, мы называем ее целесообразной. Больше того, характер целесообразности первоначаль­но дан только в душевной структуре, и если мы и приписываем целесообразность организму или миру, то мы лишь переносим на них понятие, взятое из внутреннего переживания. Ибо всякое отношение частей к целому приобретает характер целесообразности лишь исходя от реализованной в нем ценности, ценность же эта позна­ется только в жизни чувств и побуждений.

Биология во многом перешла от этой субъективной имманентной целесообразности к целесообразности объективной. Ее понятие возникает из отношения жиз­ни побуждений и чувств к сохранению индивида и рода. Отношение это представляет собой гипотезу, и труд, затраченный на претворение ее в истину, не при­вел пока к достаточным результатам. Но изложение мое было бы не полным, если бы я не упомянул здесь о ней, так как обсуждение ее ведет к расширению кругозора предлагаемого исследования. Можно вооб­разить организмы, кратчайшим путем приспособляю­щиеся к окружающей действительности. При появле­нии их на свет им присуще было бы уже достаточное знание того, что для них полезно, т. е. того, что спо­собствует их сохранению. Знание это увеличивалось бы сообразно надобности и, исходя из него, они совер­шали бы соответствующие движения, необходимые для приспособления к окружающей среде. Подобного рода существа должны были бы уметь отличать пищу полез­ную от вредной, начиная с молока матери. Они долж­ны были бы быть в состоянии правильно оценивать пригодность воздуха, которым дышат, начиная с пер­вого вздоха. Им необходимо было бы обладать знани­ем того, какая температура поддерживает в них жиз­ненные процессы. Им необходимо было бы также зна­ние того, какого рода отношения к подобным им осо­бям для них всего выгоднее. Очевидно, подобные су­щества должны были бы быть некоторого рода все­знайками. Однако, природа разрешила эту задачу со значительно меньшей затратой средств. Живую особь она приспособила к окружающей ее обстановке, хотя и не прямым путем, но много бережливее. Знание о вре­де и пользе внешних вещей, о том, что повышает и что понижает благосостояние живого организма, единообразно представлено во всем животном и человеческом мире чувствами радости и страдания. Наши восприя­тия составляют систему знаков для выражения неизве­стных нам свойств внешнего мира: таким образом, и чувства наши являются знаками. Они также образуют систему знаков, а именно для рода и степеней жизненной ценности состояний Я и условий, воздействующих на Я.

Указанное соотношение легче всего проследить на физических радостях и страданиях живого существа. Это — внутренние знаки состояния тканей, связанных с мозгом посредством чувствительных нервов. Как недостаточное питание, так и чрезмерная деятельность или разрушительные внешние влияния ведут к острым или хроническим страданиям. Приятные же телесные ощущения возникают вследствие нормального функционирования органов в живом теле, и притом тем сильнее, чем большее число нервных нитей участвуют в этом и чем реже их раздражение. Отсюда следует также, что физическое удовольствие в смысле интенсивности всегда остается далеко позади сильной физической боли, — ибо нормальная деятельность никогда не может подняться настолько выше среднего уровня, насколько ее нарушение и разрушение может опуститься ниже нормы, до тех пределов, за которыми прекращаются ощущения и жизнь. Таким образом, пессимистическое учение Шопенгауэра о преобладании страдания в органической жизни в известной мере подтверждается фактами. Однако, телесные чувства представляют собой язык знаков несколько грубого и несовершенного рода; прежде всего, они дают знать лишь о мгно­венных воздействиях раздражения на ткань, а никак не о дальнейших последствиях. Непосредственное воз­действие пищи на вкусовые органы не становится ме­нее приятным от того, что в других частях тела она с течением времени вызывает вредные последствия и соответственно в известных частях нервной системы, как знаки этих последствий, подагрические боли.

Эта целесообразность телесных чувств находит продолжение в области духовных чувств, прежде всего постольку, поскольку с предвидением или неопределенным ожиданием телесных болей связывается тягостное духовное чувство, а с телесно приятным — духовное чувство удовольствия.

Значительно глубже идущую целесообразность выявляют могущественные побуждения, господствующие над животным, человеческим общественным и человеческим историческим миром. Среди них наиболее мощными являются три основных физических побуждения, основанных на рефлекторных механизмах. Можно утверждать, что крупнейшими силами мира являются голод, любовь и война; в них именно и проявляются сильнейшие побуждения: питания, полового влечения, заботы о потомстве и защиты. Таким образом, природа употребила сильнейшие средства для сохранения особи и рода. Рефлекторные механизмы дыхания, сердечной деятельности и кровообращения работают автоматически без всякого участия воли; наоборот, прием пищи, требующий выбора и овладения, совершается при помощи сознательного побуждения, сопровождаемого типическими чувствами голода, наслаждения едой и сытости и способного производить отбор. Природа установила здесь горькое наказание, выражающееся в чувстве резкого неудовольствия, за вредное воздержание от еды; за правильный же прием пищи она выдает премию в виде чувства удовольствия. Таким об­разом, она принудила людей и животных выбирать по­лезную для них пищу и овладевать ею даже при труднейших обстоятельствах. Не менее бурно, нежели ин­стинкт питания, выражаются половое влечение и забота о потомстве. Если первый служит для сохранения осо­би, то последние направлены к сохранению рода; и тут побуждение, желание, настроение находятся в телеоло­гическом соотношении с целями природы. Столь же стихиен и могуществен и третий круг побуждений: за­щитных, связанных с рефлекторным механизмом. Фор­ма у них двоякая. На вредные вмешательства они либо отвечают движениями, отражающими нападение, либо реагируют путем движений спасательного бегства. В животном мире с этими инстинктами связаны самые при­чудливые рефлекторные механизмы. Встречаются жи­вотные, выделяющие отвратительного запаха жидкость; другие притворяются мертвыми или же стараются испу­гать врага резким изменением своей внешности.

Моральное воспитание человечества основывается прежде всего на том, что в общественном порядке его эти всемогущие инстинкты подвергаются регулирова­нию. Они совершают регулярную работу и получают соответственное удовлетворение; таким образом, освобождается место для развития деятельности духовных побуждений и стремлений, возрастающих в рамках об­щества до чрезвычайной силы. Стремление к властво­ванию и развивающееся из него в истории культуры стремление к приобретению собственности основаны на природе самой воли. Ибо воля свободно развертывается лишь в сфере своей власти. Поэтому-то эти побуждения и все вытекающие из них отношения исчезнут, вопреки всяким мечтаниям, лишь вместе с самим чело­вечеством. Они сдерживаются общественными чувства­ми, потребностью в общении, радостью от признания со стороны остальных людей, симпатией, удовольстви­ем от деятельности и результатов ее. Во всей этой обширной области духовных побуждений, стремлений и чувств, боль и радость всюду находятся в телеологи­ческом соотношении на пользу особи и общества.

Такова гипотеза, благодаря которой биологическое рассмотрение расширяет субъективную имманентную целесообразность душевной и структурной связи, дан­ной во внутреннем опыте, до объективной целесообразности. Вместе с тем она может служить примером того значения, какое имеет обсуждение гипотез для расши­рения горизонта описательной и расчленяющей психо­логии. Я вновь подбираю нить. Я показал, каким обра­зом структура душевной жизни, связующая воедино раздражение и реагирующее на него движение, имеет свой центр в пучке побуждений и чувств, исходя из которых измеряется жизненная ценность изменений в нашей среде и производится обратное воздействие на него. Оказалось далее, что всякое понятие целесооб­разности и телеологии выражает лишь то, что содер­жится и испытывается в этой жизненной связи. Целе­сообразность вовсе не есть объективное природное по­нятие; оно лишь обозначает испытываемый в побужде­нии, удовольствии и боли род жизненной связи в животном или человеческом существе. Рассматриваемое изнутри биологическое единство жизни стремится вос­пользоваться условиями своей среды для достижения чувства удовольствия и удовлетворения побуждений. Рассматриваемое извне и с точки зрения вышеприве­денной гипотезы, это единство со всеми его чувствами и побуждениями приноровлено к самосохранению и к сохранению вида. Объединение столь различных про­цессов представления, чувствования и воления в такого рода связь составляет структуру душевной жизни. Притом это соединение воедино столь разнородных процессов устанавливается не на основании заключе­ний, а является наиболее жизненным опытом, на какой мы вообще способны. Весь прочий внутренний опыт в нем уже заключен. Целесообразность есть переживае­мое основное свойство этой связи, соответственно кото­рому эта связь имеет тенденцию выявить жизненные ценности в удовлетворении и в радости.

Эту связь нашей душевной жизни, данную нам во внутреннем опыте, можно пояснить и подтвердить обзо­ром ее нахождения и ее функций во всем животном цар­стве. Подобного рода обозрение имеет свою ценность, даже независимо от — хотя и гипотетического, но по­чти неизбежного — допущения развития, совершающе­гося в органическом мире.

Вся система животного и человеческого мира пред­ставляется развитием этой простой основной структуры душевной жизни в возрастающей дифференциации, увеличении самостоятельности отдельных функций и частей, равно как и в усовершенствовании их соедине­ний между собой. При трудности истолкования душев­ной жизни животных это проще всего, так сказать, вычитывается в их нервной системе. Комочек прото­плазмы, не обладающий ни нервами, ни мускулами, уже реагирует, однако, на раздражение. Если я приве­ду амебу в соприкосновение с твердой крупинкой, она выпустит части, которые растянутся, захватят крупин­ку и возвратятся обратно к главной массе. У гидры те же клетки являются вместе с тем носителями чувстви­тельных и двигательных функций. У прелестных ме­дуз, стаями плавающих в морских волнах, орган ощу­щения уже отделен от органа движения. Таким обра­зом, в животном мире развитие идет по направлению к двум кульминационным точкам: одну из них составляют членистоногие, к ним принадлежат четыре пятых всех видов животных, и над многообразием их форм воздымаются высокоразвитые пчелы и муравьи. Другой кульминационный пункт — позвоночные, телесная орга­низация которых присуща и нам. Тут налицо высоко­развитая нервная система; центральные части ее уста­навливают и поддерживают весьма совершенную связь между чувствительными и двигательными нервами, и система эта является носительницей высокоразвитой душевной структуры.

Попытаемся теперь резюмировать наиболее общие свойства этой внутренней структуры душевной жизни. Изначально и всюду, от элементарнейших до выс­ших форм своих, психический жизненный процесс есть единство. Душевная жизнь не слагается из частей, не составляется из элементов; она не есть некоторая композиция, не есть результат взамен действующих атомов ощущений или чувств, — изначально и всегда она есть некоторое объемлющее единство. Из этого единства дифференцировались душевные функции, остающиеся, однако, связанными с их общей душевной связью. Факт этот, высшей степенью выражения которого яв­ляется единство сознания и единство личности, реши­тельно отличает душевную жизнь от всего телесного мира. Опыт этой жизненной связи просто исключает учение, согласно которому психические процессы пред­ставляют собою отдельные несвязанные репрезентации физической связи процессов. Всякое учение, идущее в этом направлении, вступает в интересах гипотетичес­кой связи в противоречие с опытом.

Указанная психическая внутренняя связь обусловливается положением жизненной единицы в окружающей ее среде. Жизненная единица находится во взаи­модействии с внешним миром; особый род этого взаи­модействия может быть обозначен с помощью весьма общего выражения — как приспособление психофизической жизненной единицы и обстоятельств, при которых про­текает ее жизнь. В этом взаимодействии совершается соединение ряда сенсорных процессов с рядом двига­тельных. Жизнь человеческая в наивысших ее формах также подчинена этому важному закону всей органи­ческой природы. Окружающая нас действительность вызывает ощущения. Последние представляют для нас различные свойства многообразных причин, лежащих вне нас. Таким образом, мы видим себя постоянно обусловленными, телесно и душевно, внешними причи­нами; согласно приведенной гипотезе, чувства выража­ют ценность воздействий, идущих извне, на наш орга­низм и на нашу систему побуждений. В зависимости от этих чувств интерес и внимание производят отбор впе­чатлений. Они обращаются к определенным впечатлениям. Но усиленное возбуждение сознания, имеющее место во внимании, само по себе является процессом. Оно состоит только в процессах различения, отожде­ствления, соединения, разделения, апперцепции. В этих процессах возникают восприятия, образы, а в дальней­шем течении сенсорных процессов — процессы мысли­тельные, благодаря которым данная жизненная едини­ца получает возможность известного владычества над действительностью. Постепенно образуется прочная связь воспроизводимых представлений, оценок и воле­вых движений. С этого момента жизненная единица не предоставлена более игре раздражений. Она задержи­вает реакции и господствует над ними, она делает вы­бор там, где может добиться приспособления действи­тельности к своим потребностям. И что важнее всего: там, где она эту действительность определить не мо­жет, она к ней приспособляет свои собственные жизненные процессы и владычествует над неуемными стра­стями и над игрой представлений, благодаря внутрен­ней деятельности воли. Это и есть жизнь.

Третьим основным свойством этой жизненной связи является то, что члены в ней связаны между собою не так, что они могут быть выведены один из другого согласно господствующему во внешней природе закону причинности, т.е. закону о количественном и каче­ственном равенстве причины и следствия. В представ­лениях не заключается достаточного основания для перехода их в чувства; можно вообразить существо, обладающее лишь способностью представления, кото­рое в пылу битвы было бы равнодушным и безвольным зрителем собственного своего разрушения. В чувствах не заключается достаточного основания для перехода их в волевые процессы; можно вообразить то же суще­ство, взирающим на происходящий вокруг него бой с чувством страха и ужаса, тогда как эти чувства не выливаются в защитные движения. Связь между этими разнородными, не выводимыми одна из другой составными частями, есть связь sui generis. Название целесо­образности не разъясняет природы ее, а выражает лишь нечто, содержащееся в переживании душевной связи.


К. КОФФКА ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ И ОПИСАТЕЛЬНЫЕ ПОНЯТИЯ.

Три рода наблюдения. Рассмотрим, что представляет собой психологическое наблюдение. Мы подходим здесь вплотную к проблеме психологической методики.

Описывая поведение человека, мы пользуемся тремя различными классами понятий. Поясним это простыми общеизвестными примерами: я наблюдаю дровокола и нахожу, что его движения ослабевают, хотя не производят впечатления ленивых.

Я могу проверить это наблюдение, установив, сколько поленьев он раскалывает в каждую минуту, и на самом деле оказывается, что это число становится все меньше и меньше. Я называю это явление ослабления движений – утомлением.

Или: я вижу, как чужой человек обронил что-то на улице, я поднимаю потерянную вещь и отдаю ему. На следующий день при встрече он кланяется мне; таким образом, он сегодня реагирует на встречу со мной иначе, чем вчера, очевидно, вследствие вчерашнего происшествия. Я говорю: он меня узнал, и отношу это к его памяти.

Оба явления – утомление и запоминание – может установить каждый, кто наблюдал соответствующие действия. Общий признак для одного класса понятий отвечает следующему: в каждом данном случае наблюдатель должен решить, можно или нельзя приложить определенное понятие этого класса к рассматриваемому случаю. Мы называем этот класс понятий функциональными понятиями. Таковы все понятия в естественных науках.

Для того, чтобы познакомиться с остальными классами, мы снова обратимся к приведенным двум примерам. Я или всякий другой наблюдатель констатируем утомление по ослабеванию движений, но сам дровокол может установить еще и другое. Он находит: сначала «идет легко», затем «становится трудно», или «вначале я чувствовал себя бодро», теперь к концу «я чувствую себя усталым». И во втором случае, человек, который встретил меня на улице, мог бы указать еще на что-нибудь кроме того, что могли установить я или другой на моем месте, и что мы назвали актом запоминания. Что-нибудь в таком духе: ваше лицо, бывшее вчера чужим для меня, сегодня показалось мне знакомым. Показания, которые дает дровокол и поздоровавшийся человек, различны по содержанию, но по сравнению с положениями, полученными при помощи функциональных понятий, между ними есть общее: показания колющего дрова может дать только он сам; показания здоровающегося – сам поздоровавшийся; никто, кроме дровокола не может сказать, легка или трудна ему работа: никто не может установить, знакомо ли мое лицо (или кого-нибудь другого), кроме поздоровавшегося.

То, что может устанавливать каждый, мы называем действительными, вернее, реальными вещами или явлениями; утомление дровокола, приветствие вчера еще чуждого человека – это реальные факты. Мы должны ввести термин, обозначающий то, что может быть констатировано не всеми вообще, а только каждым человеком в отдельности. Мы называем их переживаниями или феноменами.

Чтобы избегнуть недоразумений, укажем, что мы, конечно, не придерживаемся взгляда, считающего наши переживания простыми иллюзиями, менее значительными, чем «реальные» явления. Напротив, мы считаем переживания в такой же мере действительными, как и те явления, которые мы называем реальными; оба рода процессов происходят в той же единой всеобъемлющей действительности. Для того, чтобы выделить реальные явления, мы пользовались функциональными понятиями; понятия, применяемые для установления переживаний, мы будем называть описательными (дескриптивными) понятиями. В наших примерах такими дескриптивными понятиями являются: «чувствовать себя бодрым», «чувствовать себя усталым», «казаться чужим», «казаться знакомым». Вместо этого мы можем сказать: переживание бодрости, усталости, знакомства, чуждости или, общеупотребительное слово: впечатление знакомости (и т.д.).

Мы еще немного задержимся на этом пункте, особенно важном для понимания предмета психологии. Сказанное многим покажется само собой разумеющимся: «Ну, да, скажут - никто, конечно, не может «влезть в чужую шкуру», и моя зубная боль не может перейти к тому, кому я ее от всей души желаю». Но, с другой стороны, могут сказать и так: «Нам приписывают неестественные вещи: если кто-то со мной здоровается, значит он меня знает, я кажусь ему знакомым, но это я могу установить и без пояснений поздоровавшегося. И разве в обычной жизни я не обхожусь без такого объективного объяснения фактов? Если кто-нибудь смеется – значит он доволен; когда плачет – печален, это я знаю без всяких расспросов другого и без его пояснения».

Обе стороны на первый взгляд как будто правы, однако их позиции содержат в себе серьезные противоречия и нуждаются в дальнейшем обсуждении.

Верно, конечно, то, что мы ведем себя в повседневной жизни так, как будто умеем определять переживания другого. Но мы не должны забывать, что нередко при этом впадаем в ошибку или умышленное заблуждение. Кто-нибудь может плакать и вызвать у нас сострадание, предварительно понюхавши солидную порцию лука для этой цели. Мы можем с уверенностью установить только то, что кто-нибудь плачет, но не то, что он при этом чувствует. Но ведь наше повседневное поведение не бессмысленно. Наоборот, быть хорошим психологом, в популярном смысле слова, значит обладать высоко ценимым качеством. Ведь существует еще один ряд реальных явлений, наблюдаемых, главным образом, на живых существах, которые мы обозначили как наблюдение внешнего поведения и которые также приводят к функциональным понятиям. Но эти понятия определенным образом отличаются от рассмотренных выше и по своему характеру помогут преодолеть трудность, занимающую нас в данный момент. Обсуждая один из наших примеров, мы говорили о «приветствии». Приветствие в этом случае принадлежит к внешне - функциональным понятиям. И мы видим, что такие понятия вводят глубже в сущность наблюдаемого процесса, чем простые функциональные понятия; последние содержат в себе меньше уверенности и должны контролироваться другими формами наблюдения. Ниже мы подробнее остановимся на этом. Итак, мы снова возвращаемся к нашим примерам: человек поздоровавшийся со мной сегодня на улице, меня, несомненно «узнал», если под «узнаванием» понимать функциональное понятие, обозначение акта его памяти. Тот факт, что он со мной «поздоровался», не может быть выведен из простого наблюдения явлений, потому что оно показывает нам только внешние телодвижения и тому подобные факты. То же, что я «показался» знакомым, я не могу установить, точно так же, как не могу заключить с абсолютной уверенностью из факта приветствия. Не исключена вероятность того, что поглощенный размышлениями или разговором, он поклонился мне «автоматически». Было ли это так или не так, об этом может свидетельствовать только он сам. Именно это происходит в первом примере: исследование фактов утомления привело нас к тому, что «действительное» утомление и чувство (переживание) утомленности не должны обязательно идти параллельно, однако наблюдения внешнего поведения могут соответствовать установленным явлениям. Наблюдаемые внешние проявления могут даже полностью совпадать, в то время как во внутренних переживаниях не окажется соответствия. Тем не менее автоматический поклон человека, который при встрече с вами, не сознавая этого, снял шляпу, все же является приветствием.

Таким образом, для различения двух этих классов функциональных и описательных понятий мы берем критерием характер их применения. В одном случае каждый, в другом всегда только один может решить, правильно или неправильно они применены в данном случае.

Мы определяем задачу психологии как изучение поведения живого существа в его соприкосновении со средой. Мы уточним это определение, если скажем, что психология применяет наблюдение процессов, внешнего поведения и переживаний. «Поведение» не исчерпывается «процессами», оно включает также «внешнее поведение» и «переживания». Для психолога центр тяжести поведения - в последних двух определениях. Интерес к «переживаниям» специфичен для психолога; этому отвечают его описательные понятия. Мы называли тот род наблюдения, который позволят их установить, наблюдением переживаний. В дальнейшем мы будем придерживаться этого термина или подобного ему – «восприятие переживаний», чтобы избежать обычных и неудачных терминов «внутреннее восприятие», «самовосприятие». Обсуждение в высшей степени важной для всей психологии и в настоящее время еще спорной проблемы завело бы нас слишком далеко в сторону. Но нужно отметить, что она требует более длительного и настойчивого изучения, чем всякий другой род научного наблюдения. Мы укажем только следующее: лучшими средствами для исследования действительности функциональными понятиями являются мера и число. Идеал физики, например, в том, чтобы перевести все качественные различия в количественные.

Но для объектов, выражаемых в описательных понятиях, для переживаний это неприемлемо. Измерение – это типично функциональный процесс; с масштабом в руках данные может получить каждый, но таким образом нельзя измерить переживания. Напротив того, они составляют противоположный объектам чистой физики полюс, они являются чистым качеством: количественное в том смысле, как это понимают в естествознании, им совершенно не присуще. Поэтому слово «качество» употребляется часто в психологии как синоним переживания.

Психология поведения. Критерий сознания. В последнее время раздавались сильные протесты против такого понимания психологии. В Америке образовалось направление, которое отвергает ту отличительную особенность психологии, которой она обладает согласно нашей теории. Оно говорит: психология – такая же естественная наука, как и другие; поэтому она не нуждается ни в своих особых методах, ни в использовании своеобразных фактов. Восприятия переживаний и вместе с этим описательные понятия упраздняются так же, как и «антропоморфное» наблюдение внешнего поведения; остается только доступное всеобщему контролю наблюдение фактов. «Поведение» следовательно, это только то, что каждый на индивидууме может объективно наблюдать и устанавливать. Только об этом, только об объективно обнаруживающихся реакциях индивидуума нужно заботиться; восприятие его переживания меня не касается; я не могу их контролировать. К этому присоединяются еще и следующие соображения.

Рассуждая биологически, мы не можем отделить человека от всего остального мира животных, и такое отделение является с этой позиции обычной ошибкой психологии, которая занимается взрослым человеком, ставя его в особое положение (человек является единственно возможным и важным объектом психологического исследования). В зоопсихологии нужно отказаться от описательных понятий, потому что здесь отсутствует последний критерий правильности их применения; животные не могут дать нам никаких показаний. Так же обстоит и с психологией раннего детства. Здесь нам приходится ограничиваться тем, что мы устанавливаем, как ведет себя живое существо в определенных условиях, в определенных ситуациях. Все остальное – это ненаучные фантазии, которые нельзя контролировать. Так как нельзя ставить общую психологию в особое положение, мы не можем ограничиться подобными утверждениями и должны перевести данные психологии на новый язык. Место показаний о переживаниях должны занять показания о поведении в известных ситуациях, так как и поведение, и ситуации можно определить методом естественных наук.

Представители этого направления называют себя «бихевиористами», вместо психологии они говорят: наука об «animal behavior», о поведении животных.

В одном важном пункте «психологи поведения» безусловно правы. Как скоро мы оставляем обычную психологию человека, отпадает метод восприятия переживаний и вместе с ним, с нашей точки зрения, всякий критерий наличия переживаний и применение описательных понятий. Мать может безошибочно устанавливать, что ее смеющийся ребенок испытывает приятные ощущения, она в состоянии увидеть на его лице излучающуюся радость; для науки которая ищет простых фактов, эти определения не могут быть проверены, поскольку они распространяются на переживания ребенка. Теперь мы это можем формулировать таким образом: вне обычной психологии с ее методом самонаблюдения нет критерия для существования сознания. Только с точки зрения обычной психологии, если человек пережил потрясающее событие, в течение которого он не мог замечать своих переживаний, то ведь в конце этого пережива­ния, или даже спустя более долгое время после этого он мо­жет оглянуться назад на это прошлое переживание, он мо­жет рассматривать его в отдельности. Таким образом только что или уже сравнительно давно минувшие переживания доступны еще в обширных размерах для нашего знания. Наши соб­ственные психические переживания, даже если мы во время про­цесса переживания вполне уходим в них, могут, все же, затем противостоять нам в качестве прошлых фактов и могут становиться предметом исследования.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   24




Нажми чтобы узнать.

Похожие:

Москва 2005 iconЛешкевич Т. Г. «Философия науки» Москва. Инфра-М. 2006
Лебедев С. А. Ильин В. В. Лазарев Ф. В. Весков А. В. «Введение в историю и философию науки». Москва Академический проспект. Москва...
Москва 2005 iconПриложение 2пцрпвт договор ( Обязательство ) № аит г. Москва " " 200 г. Федеральное государственное унитарное предприятие «Внешнеэкономическое объединение "академинторг" ран»
Доверенности ран от 12 июля 2005 года №10120/1615-338а, с одной стороны, и Российская академия наук (код 0020 в убуиО) г. Москва,...
Москва 2005 iconБиблиографический указатель Вып. 5 Москва 2005
М 43 Международные отношения: Библиографический указа­тель. Вып. 5 / Научная б-ка мгимо (У) мид россии. – М., 2005. – 240 с
Москва 2005 iconПрограмма по дисциплине москва 2005
Проблемы теории права и государства: Программа по дисциплине // Автор-составитель – проф. В. А. Четвернин. – М.: Государственный...
Москва 2005 iconПриказ 17. 03. 2005 Москва
Российской Федерации от 02. 03. 2005 №108 «О проведении в 2005 году единого государственного экзамена» и в соответствии с Положением...
Москва 2005 iconПриказ 18. 04. 2005 Москва
Российской Федерации от 02. 03. 2005 №108 «О проведении в 2005 году единого государственного экзамена» и в соответствии с Положением...
Москва 2005 iconПрика з 10 марта 2005 г. Москва №63 о порядке разработки и использования дистанционных образовательных технологий
Российской Федерации, 1996, №3, ст. 150; 1997, №47, ст. 5341; 2000, №30, ст. 3120; №33, ст. 3348; 2002, №7, ст. 631; №12, ст. 1093;...
Москва 2005 iconПрика з 10 марта 2005 г. Москва №63 о порядке разработки и использования дистанционных образовательных технологий
Российской Федерации, 1996, №3, ст. 150; 1997, №47, ст. 5341; 2000, №30, ст. 3120; №33, ст. 3348; 2002, №7, ст. 631; №12, ст. 1093;...
Москва 2005 iconДиссертация по специальности 07. 00. 03. Все члены совета посещали заседания в 2005 году
Диссертационный совет Д. 209. 002. 03 утвержден при Московском государственном институте международных отношений (Университете) мид...
Москва 2005 iconВыписка из протокола 24. 06. 2005 Москва №15

Москва 2005 iconТезисы выступления на Международной конференции «Тихонов и современная математика» (Москва, 2005 г.)

Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©rushkolnik.ru 2000-2015
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы