А. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \\\"Западно-восточного дивана\\\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад icon

А. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \"Западно-восточного дивана\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад



НазваниеА. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \"Западно-восточного дивана\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад
А.Г. Габричевский о поэтике Гёте.<> <> Работа А.Г. Габричевского
Дата конвертации04.07.2012
Размер232.96 Kb.
ТипДоклад
скачать >>>



А.Г. Габричевский о поэтике Гёте.

Работа А.Г. Габричевского « К поэтике “Западно-восточного дивана” Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 – 1923 и озвучена как доклад на пленарном заседании философского отделения ГАХН 02.10. 1923. Рукопись была опубликована лишь в 2002 г. в единственном пока представительном сборнике трудов А.Г. Габричевского.1 Это весьма непростая для понимания статья: текст не был подготовлен для публикации; теоретическая терминология автора – да и сама теория – находились в процессе становления; затрудняют чтение макаронические эффекты употребления немецких слов без перевода.2 Однако, этот текст заслуживает усилий: перед нами черезвычайно концентрированная программная работа, сопоставимая лишь с «Введением в морфологию искусства», которое стало теоретическим компендиумом автора. Не случайно то, что поводом для теоретизирования стало творчество Гёте. Оно был предметом исследования на протяжении всей жизни Габричевского. Тому свидетельство – статьи, многочисленные комментарии, переводы и, наконец, издание «Юбилейного» 13 томника (М.—Л., 1932—49), главным мотором, которого был Габричевский.

Гётеанство является основой мировоззрения Габричевского, и об этом стоит сказать специально, чтобы задать верную перспективу понимания интересующей нас работы. Судьба духовного наследия Гёте в Германии характерна сменой волн с большим размахом амплитуды (в чем она удивительным и неслучайным образом совпадает с судьбой пушкинского наследия у нас). Феноменальная прижизненная слава сменяется – начиная с 30-х годов – уходом из живой немецкой культуры и превращение в культовую мумию, которую изучают педанты-филологи. В 60-70 годы о Гёте пишут увесистые книги, в основном посвященные позитивистскому сбору эмпирического материала. Гёте понадобился этому времени – эпохе Бисмарка – как национальный гений, занимающий в культурном иконостасе такое место, какое занимал у англичан Шекспир, у итальянцев – Данте. Но с 90-х годов начинается вторая волна славы Гёте, окрашенной настроениями символистской эпохи с ее поисками альтернативных путей культуры. Гёте для этой эпохи оказывается важнейшим союзником, отцом философского и литературного символизма, (каковым он и был в действительности), образцом торжества витального гения над абстрактной нормативностью, культуры над цивилизацией. Гёте становится постоянным предметом не только размышлений, но и духовной ориентации: интеллектуалы определяют свое место в культуре через отношение к Гёте. Появляется серия новаторских книг о Гёте: в 1906 – переиздание работы Дильтея «Гёте и поэтическая фантазия»3 (не замеченной в 1877), в 1912 «Гёте» Чемберлена, в 1913 – «Гёте» Зиммеля4, в 1917 – «Гёте» Гундольфа. В основе этих исследований – интуиция органической, способной к саморазвитию формы, носителем которой оказывается гений. Именно гениальная индивидуальность как высшее оформление жизненной силы видится спасительным средством против болезней цивилизации, прежде всего – против раскола субъективного и объективного начал. Важно заметить, что авторы этих книг вслед за Дильтеем пытались основать на этой интуиции новую «науку о духе»: науку – поскольку отвергался субъективный психологизм; о духе – поскольку отвергался редукционизм высшего к природному. Мыслители отказывались воспроизводить и романтическую эмпатию, и беспристрастную дистанцированность естественных наук, на которую ориентировалась позитивистская методология. Целью их поисков была рациональная методология описания живой единичности. В свете этого были перечитаны и реабилитированы как веймарская классика, так и послекантовский трансцендентальный идеализм: прежде всего Гегель и Шеллинг. (Для идеологии ГАХНа такая установка неогётеанства будет столь же влиятельной, как неокантианство и феноменология.) В 30-е годы волна идет на спад: завершают гётеанскую эпоху такие – со временем все более одинокие – мыслители как Томас Манн и наш Габричевский. Свою приверженность этому течению Александр Георгиевич манифестировал со всей определенностью. «Введение в морфологию искусства»5 постоянно обращается к идеям Шеллинга, Гёте и Зиммеля. «Каждая строчка, написанная здесь, является не более и не менее, чем исповедью (а отнюдь не проповедью) убежденного органициста и верного гётеанца»6 – эмфатически восклицает автор. В статье о «Диване» он считает нужным «подчеркнуть, насколько я в настоящем этюде обязан Гундольфу и Зиммелю, которых я только потому не цитирую чаще, что воззрения их (единственных истолкователей Гёте) оказали на меня решающее влияние».7 Однако, как мы, надеюсь, увидим в дальнейшем, «решающее влияние» отнюдь не привело к эпигонству.

Ключом к пониманию работы о «Диване» является концепция «формального содержания» – одна из самых оригинальных новаций Габричевского. Попробуем в ней разобраться. Прозрачной экспозицией темы может послужить фрагмент лекций, опубликованный в «Морфологии искусства»8: «Творчество предполагает как сам творческий акт, так и продукт и мыслится, таким образом, как высшее единство того и другого. Человеческому сознанию в его двойственности и расколотости мир дан двояко: либо в образе вечного, непрерывного, сплошного и неделимого потока, либо в образе совокупности внеположенных друг другу вещей; и то и другое одинаково первично и подлинно, но, в то же время, одинаково половинчато и неполно {...}9 Однако ни беспредметный порыв становления, ни косная атомистика не исчерпывают элементарной структуры бытия в высшем смысле этого слова, которое является творческим синтезом, высшей онтологической реальностью, доступной человеку лишь в индивидуальном синтетическом акте его творчества, снимающего антитезу бытия и становления. {...} Наука о Духе имеет дело не с вещами, а с продуктами. Субъективная сторона творчества ей недоступна [по причине] своей неповторимости. [Одну и ту же] вещь нельзя создать дважды, поэтому психология творчества – не наука. Продукты же как таковые рассматриваются наукой как организмы, т.е. как самотворящие единицы, так как нашему творческому сознанию организм как раз дает объективную интуицию творчества в смысле равенства между творящим и творимым. Каждый объект, рассматриваемый наукой как продукт, есть форма, т.е. некоторое единство, в котором различимы как динамическое и статическое начала, так и синтез, состоявшийся в известном их соотношении. Итак, онтология искусства как творчества, т.е. формообразования, должна исходить из понятия формы {...}»10 Здесь привлекает внимание решительный перенос теоретического внимания с субъективного творческого акта на его объективированный результат: продукт, или форму. Форма воспроизводит творческий дуализм статики и динамики (если так можно выразиться, фрактально его повторяет), но в то же время – поддается рациональному аналитическому изучению, в отличие от уникального акта творчества.

Несколько принципиальных формулировок дает нам «Введение в морфологию искусства». Свою теоретическую задачу автор обозначает как «исследование структуры творчества, поскольку оно дано в продукте, т.е. общая морфология искусства»11. Продукт он предлагает называть формой «за неимением лучшего слова для передачи немецкого Gestalt, Bildung».12 Хотя исходным для изучения, – утверждает Габричевский, – является целостность продукта, исследовать надо в первую очередь дуалистическую природу художественной формы. «Если жизнь в абсолютном смысле есть двоица творчества и формы в их единстве, то и каждый продукт как ее символ есть созерцаемая в данной индивидуации двоица некого динамического многообразия и статического единства, объединяемая опять-таки живой формой как органическим, синтетическим целым.»13 Для Габричевского, современника максимальной славы и влияния Бергсона и Шпенглера, различение динамического многообразия и статического единства приобретает статус основной операциональной оппозиции, своего рода первичного инструмента для дискурсивного освоения предмета.

По поводу своей терминологии Габричевский дает в примечании важное разъяснение: «Мы же предпочитаем понимать под формой единство оформляемого и оформляющего в данном продукте и этим освобождаем термин от всего груза отложившихся на нем мировоззренческих и полемических значений: с одной стороны, он определенно окрашен классическим оттенком ориентации на бытие и на статический компонент, с другой стороны [...] он выражает противоположение [термину] «содержание» [...], причем «содержание» берется в смысле Inhalt, т.е. не художественно оформленных элементов, включаемых в продукт искусства, а не в смысле Gehalt, т.е. динамического многообразия как одного из онтологических компонентов «формы» в нашем смысле {...}, наконец, он связан с гносеологическим гипостазированием формы как абстракции от творческой эмпирии в современном формализме. Все это относится лишь к тому, что мы будем называть статическим компонентом живой формы, Gestalt.»14

Поскольку без обозначенной концепции нельзя понять способ прочтения «Дивана», предложенный Габричевским, следует еще немного задержать внимание на его понятийном аппарате. Как мы видели, статическим аспектом формы (гештальта) являются два типа содержания, которые автор нотирует словами, обычно употребляющимисяся в немецком языке как синонимы: der Inhalt и der Gehalt. Их семантические поля несколько различны. Der Inhalt: содержание (фильма, книги, памяти); содержимое; ёмкость; вместимость; площадь поверхности; Der Gehalt: содержание (металлов в руде, витаминов в пище и т.п.); содержательность; идейное содержание; проба (о драгоценном металле); концентрация; (das Gehalt - жалованье). Можно заметить, что Inhalt это скорее количественное наполнение, а Gehalt – качественное обеспечение. Возможно, Габричевский имеет в виду эту небольшую дифференцию. Иногда он присоединяет третий термин – der Stoff : вещество, материал, ( но также – сюжет, тема). В его контекстах это – своего рода фактуальная масса, которой пользуются Inhalt и Gehalt.

Еще одно принципиальное разъяснение автора, которое требует цитаты in extenso: «Обычная терминология чрезвычайно запутывает и усложняет самую постановку вопроса, ибо под формой понимается оформляющее начало вообще, а под содержанием – тот очень сложный и вторичный конгломерат, который вернее всего обозначается термином «сюжет» и приблизительно соответствует Гётевскому пониманию «Inhalt», т.е., другими словами, под содержанием подразумевают не столько иррациональную материю, подлежащую оформлению, сколько определенные ее элементы, получившие уже свою оформленность до вступления в художественный организм [...] обычно в совершенно иных, чуждых искусству категориях. {...} Условимся под формой в данном случае [понимать] не функциональный синтетический момент, как раньше, а лишь момент статический, устойчивый, объединяющий, фиксирующий, а не оформляющий вообще, ибо, как мы видели, активность может быть как на стороне статического компонента (тип абстрактной формы), так и на стороне динамического (тип импрессионизма). Под содержанием же в широком смысле придется понимать все то, что включено в динамику процесса, что ею несомо, и что либо оформляется снаружи, либо оставляет живой след и творит форму изнутри. Но здесь, само собою, обнаруживаются три разных смысла термина, которые следует строжайшим образом дифференцировать. {...} Прежде всего, содержание это то, что Гёте называл Gehalt (Der Gehalt in deinem Busen und die Form in deinem Geist [Содержание в твоей груди и форма в твоем духе] т.е. синтетическая реальность художественного образа (Gestalt), рассматриваемая со стороны становления, качественности, динамики. Это и есть как раз качество художественного объекта, тотальность, определяющая его изнутри неповторяемого многообразия. Коррелятивное этому понятию содержания понятие формы будет обозначать момент нумерического, количественного единства, статики как таковой. Gehalt не подлежит ни формулировке, ни описанию, ни анализу. Он реален, созерцаем, доступен нам лишь в данной художественной форме и только в ней и через нее. Иного художественного смысла и бытия он не имеет. Повторить его нельзя, ибо это значило бы повторить продукт второй раз, что невозможно, так как. это был бы новый продукт. На него можно лишь указать. {...} Однако, дело не так уж безнадежно, если мы обратимся к тому, что я склонен назвать формальным содержанием и что является главным и основным предметом художественной морфологии и, может быть, морфологии вообще.

Аналитическому исследованию [подлежит не превращение] качества в количество, а то, как элементы динамические сочетаются, отпечатываются, оформляются во взаимодействии своем с элементами качественными. Функциональное So-sein каждой данной формы, [ее] выразительность, созерцаемый результат относительного синтеза, данная «пропорция» динамики и статики – вот что составляет качественное, неповторимое содержание каждого объекта искусства или, во всяком случае, содержание физиогномики искусства.

Первичное синтетическое качество делается для нас как бы вторично доступным через дуалистическую структуру каждого художественного объекта, ибо, анализируя тотальность, мы ее утрачиваем, но [в] целостном едином акте созерцания, направленном на художественный объект как на результат процесса, как на его отображение и отпечаток, мы [получаем] возможность описать этот процесс, созерцаемый нами в состоянии покоя и исчерпанности.

И, подобно тому, как целостная живая индивидуальная сущность открывается нам там, где пересекаются два ее модуса – внешнее и внутреннее, тело и душа, экстенсив[ность] и интенсив[ность], так и подлинное сущностное синтетическое ядро художественного продукта усматривается нами на пересечении статического и динамического компонентов или, вернее, наоборот, лишь через функциональную двойственную структуру каждого элемента, лишь через данную жестикуляцию устойчивого скелета и через ту позу, в которой застыл творческий порыв, мы убеждаемся в наличии целостного первичного единства и того, и другого. {…}

Такого рода физиогномическая морфология есть основная задача конкретной морфологии искусства. Ведь каждое произведение искусства есть по глубочайшему смыслу своему знак или символ того преодоления извечного дуализма, на которое направлено все человеческое творчество; каждое произведение искусства есть не только памятник этого преодоления, трофей состоявшейся победы, но и отражение совершенно определенного этапа борьбы, совершенно определенного соотношения сил, вида оружия и [...] тактики сражения. И в этом-то заключается подлинное метафизическое содержание всякого художественного объекта, независимо от тех элементов, которые являются носителями стихийных сил, и от того, на чьей стороне окажется победа, ибо поскольку это содержание художественно, оно раскрывает за всем многообразием возможных комбинаций обоих антагонистов ту единственную первостихию, из которой они некогда выделились. Многообразие же этих отношений и есть бытующий в феноменологии искусства материал, который надо уметь описывать со всей беспристрастностью, вдумчивостью и преданностью, со всей возможной чуткостью к тем бесчисленным переходам между разными состояниями форм, ко всем моментам ее затвердения и разжижения, ко всем своеобразным комбинациям твердого и мягкого, кристаллического и органического, ко всей бесконечной игре устойчивого и неустойчивого, от набухающего морского вала до отчетливого и хрупкого узора паутины, от всего того индивидуального и неповторяемого, одним словом того, [что] является сущностной формулой продукта, мастера, эпохи, стиля, культуры и т.д.

Таким образом художественный объект всегда символичен, ибо является [...] наглядным рассказом о творческом акте художника, но, вместе с тем, [это] рассказ о неком этапе мирового, космического творчества, притом это не [...] аллегория, т.е. означ[ивание] через предмет, относящийся к инородной среде, а подлинный тавтэропический символ, ибо космическая синтетичность процесса и продукта есть подлинная сущность и causa essendi данного конкретного синтеза, как в творческом акте художника, так и в структуре продукта. Формальное содержание есть как бы некое событие, развертывающееся в пределах данной художественной формы, и, вместе с тем, событие это является знаком, экземплефикацией, [и, что главное], новым онтологическим проявлением вечно живой потенции или идеи.

И, наконец, - содержание в смысле Inhalt, т.е. все то, что в пределах оформляемого обладает уже известной степенью дискретности, статичности, атомистичности, [а значит], и трансцендентностью по отношению к динамической сплошности процесса. {…} Это и есть в самых общих чертах явление канона, который, как бы он спонтанно ни был связан с художественной волей, например, классических эпох, тем не менее всегда обладает характером принудительно-гетерономной нормативности. Как видно, здесь уже содержание явно начинает выступать в качестве начала оформляющего и активного и, [диктуя свои директивы от лица некого сюжета, т.е. чего-то уже оформленного в тех или иных внеэстетических категориях, оно] теоретически может нарушить автономность художественного продукта.

Это и есть второе и самое распространенное значение термина Inhalt. Всякий индивидуализированный творческий процесс несет с собою необозримое количество как бы захватываемых им по пути элементов, уже оформленных и овеществленных в иных сферах бытия, все равно будь то в практической действительности, в религии, в науке или в том же искусстве. {…} Каждый художественный объект обладает целым слоем таких, если можно так выразиться, Gehalt'изированных Inhalt'oв, которые составляют своего рода элементарную его символику или, вернее, аллегорику, поскольку элементы все же окончательно не утрачивают своей трансцендентности, и наиболее поддаются анализу (например фрейдистскому или мореллианскому), ибо на их уже знакомой данности как-то яснее выступает та обработка и деформация, которую они испытали, войдя в данный творческий поток. Достаточно, например, указать на словарь поэта, т.е. [на выбранные им уже данные элементы] {…}.

В несколько большем масштабе сюда же относится феномен «подражания», поскольку он является формальным содержанием эстетически вполне полноценных продуктов. Ассимилированным оформляемым Inhalt'oм является целый, уже оформленный космос, который в одно и то же время и близок и чужд творцу. Формальным же содержанием является не столько самый этот космос, как то своеобразное биение между соразмерностью ассимилируемого Inhalt'a и ассимилирующего Gehalt'a как порожденных до известной степени родственной стихией, с одной стороны, и недоступностью однажды уже созданной и по природе своей невоспроизводимой формы, которая именно поэтому не поддается окончательной имманентизации [ - с другой]. Эта связь и непосредственное (поскольку художественное) взаимопроникновение чего-то очень далекого и, вместе с тем, бесконечно близкого к глубинно родному и составляет романтическое очарование всех высоких образцов эклектических и подражательных стилей (очень многое в раннем Ренессансе, «Подражание Корану», «West-Ostlicher Divan» и т.д.)15

Отношение Inhalt и Gehalt является одним из важнейших критериев для анализа формального содержания и для построения конкретной морфологии продукта. Эта проблема особенно остро ставится в искусствах словесных, с одной стороны, и так называемых прикладных - с другой, где она получает совершенно особый смысл в связи с понятием целесообразности. В музыке же мы имеем чрезвычайно типичное и показательное их тождество.»16

В этих теоретических конструктах – квинтэссенция морфологического метода Габричевского, предлагающего довольно сложный, но нетривиальный инструментарий для понимания «живой формы». Художественная форма, понимаемая как функция от взаимодействия «формующего» (Gehalt) и «формуемого» (Inhalt) содержаний, которые могут, в свою очередь, выступать и в динамической, и в статической роли, – это, конечно, весьма многоуровневый предмет изучения, однако внешняя сложность исследовательской ситуации на самом деле ведет нас к простоте целостности, в которой сняты конфликтные оппозиции. По отрывочным заметкам в конспекте лекций Габричевского17 видна его надежда на то, что теория «формального содержания» сможет примирить исторически сложившиеся полярные концепции формы в искусстве: абстрактную (постулирующую взаимоисключение жизни и формы) и конкретную (признающую только форму как индивидуальность).

Посмотрим, как применяется эта теория к шедевру Гёте. Прежде всего стоит отметить проблемность «Западно-восточного дивана» – жанровую и содержательную – как некоего гётевского «послания». Восприятие этого произведения как загадки и проблемы характерно именно для современной науки, осознавшей, что этот текст с обманчиво простыми элементами, сложно организованными непонятной «внутренней формой», представляет какую-то новую для Гёте картину мира (скорее даже – онтологию), альтернативную и штюрмерству, и веймарской классике и – может быть – даже «Фаусту». Отмечая сложность понимания «Западно-восточного дивана» Ал.В. Михайлов пишет, что «… конструкция обманчива, и это, пожалуй, единственное, что было ясно всегда и всякому читателю книги. Объем охваченного в книге материала несоизмерим с очевидностью членений, и проработанность материала, дающая редкостный эффект полноты, содержательной универсальности и неисчерпаемости смысла, в толковании которого не удается дойти до самого дна, несопоставима с кажущейся незамысловатостью гетевских сообщений […] – это качество не в стороне от его же сложности и трудности, не вне их, не в противоречии с ними, но в полнейшем единстве и загадочном союзе».18 Восточная поэтика не стала ключом к разгадке: «Мы увидим здесь не только и не столько отсвет персидской поэзии, сколько озарения, которыми на них отвечает дух самого Гёте»19

Габричевский при помощи своего морфологического инструментария выделяет в тексте Гёте те смысловые и композиционные слои, которые обнаруживают новый канон гётеанской поэтики. Он обособляет три типа отношения Inhalt’а и Gehalt’а в лирическом произведении (уточняя, что каждое произведение имеет свою лирику в той мере, в какой оно включает в себя воспроизведение творческого акта). 1) В символической данности творческого процесса атомы Inhalt включаются в поток Gehalt становясь асси­милироваными субъективно-творческими символами: они переживаются и воспринимаются как про­дукты собственного творчества, подчиненные формующей силе Gehalt’а. 2) В мифической данности Inhalt и Gehalt тождественны; там само это раз­деление теряет смысл. В музыке это тождество первично и непосредственно, в лирике – вторично и включает в себя преодоленный субъектно-объектный дуализм. Оба эти отношения – подчинения и тождества – Габричевский характеризует как «тавтегорические», т.е. как бы выражающие себя через себя. Но есть еще один случай: 3) аллегорическая форма изобра­жения творческого процесса, при которой происходит отделение продуцирования от продукта, результата творчества от процесса и некоторым образом сохраняется их дуализм. «Поскольку онтологическая природа лирики являет символическое преодоление этого ду­ализма как космического факта, а символика эта имманентна элементарной структуре всякого художественного продукта, легко представить себе случай, когда онтологическим основа­нием для возникновения продукта является не столько мо­мент синтетически-символический (вернее, тавтегорический), сколько момент аналитически-аллегорический, т.е. дуалисти­чески рефлектирующий, а именно самый творческий процесс, отделенный от своего продукта.»20 Возникающий таким образом продукт, утверждает автор, мо­жет претендовать на органическую художественную полноценность лишь в том случае, если Inhalt будет освобожден от непосредственной связанности и будет оживлен до степени Gehalt (каковая степень и будет критерием художест­венности). Габричевский подчеркивает: мы имеем дело с аллегорией, а не тавтегорией (или символом), т.е. реальный Gehalt определяется извне уже оформленным идеальным Inhalt. «Художественная аллегория и черпает свою художественность из этой типичной своей связи с онтологическим дуализмом лирики и творчества вообще.»21 Если предельно упростить мысль Габричевского, можно сказать, что аллегорический модус имеет дело с неким содержанием Inhalt’ом, которое остается неассимилированным активным полюсом в системе произведения. Гётевский «Диван», утверждает автор, дает нам величайшие образцы лирической аллегории. «Трансцендентным, подлежа­щим ассимиляцией Inhalt'ом является в данном случае некий уже оформленный космос, который в одно и то же время и бли­зок и чужд творцу. Вернее, Inhalt'oм является не столько самый этот космос, но, поскольку он уже стал Gehalt'oм, как раз это своеобразное биение между чувством соразмерности с ним […]. Эта связь и непо­средственное (поскольку художественное) взаимопроникновение чего-то очень далекого и, вместе с тем, бесконечно родного и глубинного и составляет по существу романтическое очаро­вание таких образцов этого типа, какими являются «Подражание Корану» и «Западно восточный Диван».22

Габричевский дает предварительное описание характера той мутации поэтики Гёте, которая произошла в «Западно восточном Диване». (Это описание интересно еще и выразительным изображением контраста новой и старой – штюрмерской поэтики.) « Гётевская мета­физика, неразрывно связанная со строением его монады, изме­нилась не по существу, а лишь в направлении своем, реальность сохранила свою структуру, но она осуществляется не в индиви­дуальном как воплощении всеобщего, а во всеобщем, несущем в себе возможные индивидуальности. Надо суметь почувство­вать, несмотря на кажущееся сходство вольных размеров юноши и старика, ту огромную пропасть, которое отделяет клокочущую захлебывающуюся речь 70-х гг., где каждый образ, а иногда и каждое слово срывается, как осколок мрамора из-под долота ваятеля, или вскипает и лопается как пузырьки кипящего металла, от мудрого и хитрого словесного контра­пункта поздней лирики, построенной на некой таинственной системе органического тяготения и равновесия, всего необозри­мого богатства, сплетающегося, как ветви мирового древа, ла­биринта смыслов, образов и звуков. Прометеическая лирика - преодоление полярности путем бесконечного прорыва и страшного нагнетания, чередования подъемов и срывов, этот путь от Polaritдt (полярность) к Steigerung (потенцирование); лирика Хатема - растворение ин­дивидуальной динамики в божественном ритме вселенского дыхания, от Steigerung к Polaritдt. Суперлятивный стиль сменяется стилем антитетическим23 Уже здесь подход Габричевского позволяет ответить на предъявляемые «Дивану» нередкие упреки во внутренней аморфности, в странном соединении рассудочной риторичности и интимной эмоциональности. Полярности в этом произведении, замечает автор, не преодолеваются и в преодолении не нуждаются: «творческий дух настолько широко обнима­ет их где-то позади в первичных глубинах, что он как бы свободно играет ими, сопоставляя и уподобляя самое разнородное и отдаленное. Каждый отдельный образ дан не в меру совер­шенства его воплощения, а в меру обнаружения им тех беско­нечных, для смертного подчас невидимых нитей, связующих его с таинственным Webstuhl der Zeit (ткацким станком времени) и со всеми другими образованиями, как бы они ни были дале­ки и чужды»24. Такую систему нитей автор чуть ниже именует «сложнейшей и вместе с тем прозрачнейшей тканью» и «необозримой сетью». Эти метафоры сегодня – неожиданным образом – звучат очень информативно. В самом деле, речь здесь идет о сетевом принципе организации поэтического текста, предполагающем некую неклассическую онтологию. По Габричевскому, перед нами – новый способ преодоления пропасти между рассудком и созерцанием: если тавтегорическое искусство построено на преодолении этого дуализма, то аллегорика Гёте больше не нуждается в самом преодолении, поскольку дуализм входит в онтологи­ческое строение реальности, не подрывая ее абсо­лютной целостности. Если задача тавтегорической лирики в том, чтобы Inhalt без остатка преобразовать в Gehalt, т.е. в динамику субъективного творческого духа, то в аллегорике Inhalt и Gehalt не сливаются, их взаимоуподобляемость (Gleichnis) обеспечена их первоисточником, «из недр которого их созерцает старец Гёте, медленно выступающий из царства явлений. Гёте созерцает свое собственное творчество как подобие и символ мирового творчества»25

Габричевский не останавливается на фиксации «сетевого характера» поэтической онтологии позднего Гёте. Он идет глубже, к ключевым моментам этой новой для гения картины мира. Было бы ошибкой, полагает он, искать истоки этой картины в особенностях восточной фантазии. Связь двух образов «подобием», вытекает у Гёте из единого синтетического акта созерцания, из идеи формирующего образа, Gestalt’а, которая была и осталось основой его «гносеологии». Однако теперь этот образ приобретает новый смысл. «Раньше Gestalt была исчерпаннос­тью процесса, его венцом и завершением, теперь она некое сре­доточие, равновесие, Mitte и отражение, вечно юная и вечно заново возникающая на пересечении тех сил, что исходят от мировых полюсов, на середине между прошлым и настоящим, единым и многообразным, юным и старым, эмпирическим и абстрактным. Истинное творческое созерцание есть уловление этой середины и той Gestalt, которая в ней возникает […] Раньше Gestalt - продукт борьбы основной двоицы: Я - не Я, теперь Gestalt, нисколько не утрачивая своего абсолютного единства, все же как бы призрачна и отражает, являясь поэтому мировым средоточием, все бесконечное множество тех двоиц, на которые некогда распался мир. Но это может осуществиться лишь в творческом интуитивном акте, когда подлинно совер­шается эротическое воссоединение противоположностей, в области поэзии: когда слово-понятие сливается со словом-обра­зом, когда Логос нисходит на плоть звука […] Иначе мы будем иметь либо пестрый восточный базар, ос­лепляющий и утомительный, т.е. игру случайных сопоставле­ний, либо игру логических зеркал, переливающихся в дурной бесконечности.»26 Габричевский обозначает таким образом некую онтологию Середины, которая провоцирует историко-философские ассоциации. Возможно не слишком большим риском будет вспомнить Аристотелеву идею середины с ее многообразными бытийными смыслами, и середину как диалектический момент в построениях немецкого трансцендентального идеализма. Пожалуй, больше всего гётевская «сеть» из парных элементов, центрированных вокруг несколько призрачного «Mitte», напоминает мир «Сущности» в гегелевской Логике. Но с серьезной коррективой: у Гегеля двоящийся мир Сущности должен дорасти до Понятия и «исполниться» в нем; у Гёте «сетевой» мир самодостаточен и больше похож на Понятие, которое по каким-то причинам решилось на то, что сейчас называют дауншифтингом, – на игру с возможностями мира Сущности, которая куплена ценой понижения онтологического статуса.

Еще один важный момент созданной «Диваном» картины мира: гётевская версия мусульманского рая с его гуриями. В «учении» Гёте о гуриях Габричевский выделяет два мотива: мотив «невоплощаемости и неисчерпанности der schцne Augenblick в единичной индивидуации» и мотив сим­волического «образца» (Muster). «…Мотивы объединяются в идее вечности как символической подоснове всех явлений, связующих их в единое целое в меру их взаимной отраженности и образцовости их эротического притяжения и сродства.»27 Гурия – символ того, что вечное может быть усмотрено лишь индивидуальном, но в меру его образцовости, причастности вечному. Как таковая, гурия есть преодоление трагедии Фауста и Вертера с их стремлением ов­ладеть бесконеч­ностью в едином schцner Augenblick, приводящем либо к уничтожению образа, либо к преодолению индивидуализма через типизацию. Для разгадки тайны гурии Габричевский различает три гётевские кон­цепции Эроса как космической силы. Первая –это ут­верждение космичности индивидуума, для которого эротический акт есть бесконечное включение космо­са в себя, стремление к ов­ладению, приводящее к уничтожению либо субъекта (Вертер), либо объекта (Гретхен). «Чем богаче, сильнее, космичнее индивиду­ум, тем скорее он гибнет, тем скорее уничтожается его предел (Schranke) изнутри или снаружи. Первая концепция трагична по преимуществу.»28 Во второй концепции (очевидно соотносимой Габричевским с эпохой веймарской классики) индивидуум становится носителем закона, представителем целого. Эрос титанический сменяется эросом эстетическим, любовь становится созерцанием красоты. «Индивидуация спасает от гибели, поскольку она носитель и вы­разитель родового. Субъективно здесь уже есть отказ, самоогра­ничение, Entsagung. Вместо мироовладения - нахождение своего места в мире, стабилизация субъекта. […] Гётевская эротика, если можно говорить об эро­тике, в этой своей стадии эпична по преимуществу.»29 В третьей концепции (поздний Гёте) любовь – «усмотрение метафизического и космического типа Эроса как единства в двоице и двоицы в единстве. Вечность любви в ее не­исчерпанности, в символичности каждой данной пары, в косми­ческой значимости влечения как такового, поэтому-то рай и гурии имманентны эмпирической любви, но не в смысле, что гу­рии суть повторение земных красавиц или даже конкретный био­логический тип, а в том, что Гёте - Мариана, Хатем - Зулейка уже в меру своей Musterhaftigkeit суть пары райские. […] Центр тяжести смещается от субъекта в его абсолютности (концепция Sturm und Drang) и от объекта в смысле «красо­ты» (концепция классицизма) и переносится – и в этом опять типичный для старого Гёте трансцендентализм – на некую метафизическую сферу их взаимодействия, взаимоотражае­мости и взаимного тяготения.»30

Рай в целом, отмечает автор, – не тотальность космоса составленного из единичностей, а тотальность живого обще­ния и взаимодействия, в котором связь идей определяется динамиче­ской любовной сцепленностью и взаимным тяготе­нием. «Гурия не представительница рода и не воплощение какой-либо одной черты или добродетели, а вечно подвижная и вечно изменчивая потенция связи, возможность любовной пары, по­стоянно, однако, указующая и предполагающая все остальные.»31 Важно, что в этом мире нет зависти: гурии как идеи «лишены той замкнутости, которой отличают­ся как универсалии, так и эмпирическая индивидуация, гордя­щаяся своими пределами. Ведь совершенное бытие завидовать не может, будучи отражением всего и вечно незавершенным, но вечно завершающимся совершенством, будучи эротичным не в смысле обладания или самоотдачи, а в смысле вечной игры и вечной смены одного и того же мирового тяготения, каждую минуту вновь возникающего».32

Книгу Рая Габричевский понимает как «космическую поэму», которая перерастает эротическую тематику и становится образом абсолюта, сотканного из межличностных связей. Но парадокс и историческая проблема «Западно восточного дивана» в том, что эта картина требовала новаторских жанровых и поэтических решений, которые скорее скрыли, чем выявили масштаб гётевского шедевра. Причем уникальность модели изолировала ее и в контексте эпохи, и в контексте творчества самого Гёте. «Диван», пожалуй, единственное в творчестве Гёте, а может быть, единственное вообще преодоление всех полярностей жизни как двоицы не путем их сведения к безразличному един­ству, а путем утверждения через включение их как взаимоотра­жающихся модусов бытия в творческую огненную динамику жизни как целого. Процесс этого творческого включения, до­ступный человеку, поскольку он есть та плодотворная середи­на, т.е вечно движущееся вперед средоточие, где пересекаются мировые полярности, этот процесс вечного самоуничтожения, самопреодоления и возрождения единства из двоицы - и есть Эрос.»33

Более или менее очевидны возможности, открытые данной работой Габричевского. Выявленная морфология «Западно восточного дивана» позволяет переосмыслить тектонику тех творений молодого XIX века, которые порой вызывают недоумения своим отходом от ранее найденных гармонических форм, своей кажущейся – страшно сказать – «хаотичностью». Таковы ««Евгений Онегин», «Фауст», последние работы Гойи, последние квартеты Бетховена. Габричевский показывает как нужно искать ключи к новому типу гармонии, которые, надо полагать, были у создателей этих загадочных шедевров. Но естественным образом возникает вопрос, как морфологический метод Габричевского, позволивший ему дать интересное (как минимум) решение одной из сложнейших задач гётеведения, связан с теоретическими стратегиями ГАХНа. Вопрос этот, как представляется, требует основательной и непредвзятой интерпретации не только явных программ ГАХНа, но и его, если так можно сказать, «внутренней формы», которую можно реконструировать только изучая совокупность личных достижений его участников: таких, как этот «тур де форс» Габричевского.


1 Габричевский А.Г. Морфология искусства. М., 2002. По этому изданию далее будут цитироваться все работы Габричевского.

2 То, что Габричевский мог писать легко и прозрачно – не в ущерб глубине – доказывает соседняя статья сборника: «Лирика Гёте». Но она создавалась через 10 лет, когда аудитория, к которой мог быть обращен экспериментальный теоретический текст, исчезла или «легла на дно».

3 Исследование вошло в книгу «Переживание и поэзия».

4 Выходит в Москве в 1928 г. в переводе Габричевского.

5 Этот основной теоретический труд Габричевского создавался, по-видимому, в 1920-21 гг.

6 С. 86.

7 С. 762.

8 Ф.О. Стукалов-Погодин, издатель и комментатор «Морфологии искусства», относит этот фрагмент к университетскому лекционному курсу 1920-21 гг. (Уместно будет здесь отметить проделанную им и хранительницей архива О.С. Северцовой колоссальную работу, благодаря которой мы можем сегодня активизировать наследие А.Г. Габричевского.)

9 Здесь и далее в цитатах фигурные скобки с многоточием означают мои изъятия. Квадратные скобки принадлежат издателю.

10 С. 817-818

11 С. 103.

12 Там же.

13 С. 104.

14 С. 103-104.

15 Более подробный, но несколько иначе построенный анализ проблемы Inhalt'a аллегоричности дан в моей статье «К поэтике West-Ostlicher Divan Гёте». (Примечание А.Г. Габричевского.)

16 С. 129-135.

17 С. 195.

18 Михайлов А.В. «Западно-восточный диван» Гёте: смысл и форма // Гёте И.Ф. Западно восточный диван. М., 1988. С. 600 – 601.

19 Иванов Вяч.Вс. Темы и мотивы Востока в поэзии Запада // Иванов Вяч.Вс. Избранные труды по семиотике и истории культуры. Т. III. М., 2004. С. 205.

20 С. 732

21 С. 733.

22 С. 734.

23 С. 736 – 737.

24 С. 737-738.

25 С. 739.

26 С. 749-750.

27 С. 752.

28 С. 754.

29 Там же.

30 С. 755.

31 С. 758.

32 С. 759.

33 С. 762.




Нажми чтобы узнать.

Похожие:

А. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \\\"Западно-восточного дивана\\\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад iconА. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \"Западно-восточного дивана\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад
Гёте. Оно был предметом исследования на протяжении всей жизни Габричевского. Тому свидетельство – статьи, многочисленные комментарии,...
А. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \\\"Западно-восточного дивана\\\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад icon"Фауст" Гете
Фауст Гёте- одно из выдающихся художественных произведений, которые, доставляя высокое эстетическое наслаждение, одновременно открывают...
А. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \\\"Западно-восточного дивана\\\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад iconИ. В. Гете знакомый и неизвестный
Оборудование и оформление: плакаты с афоризмами И. В. Гете и презентация, посвященные творчеству великого немецкого классика, иллюстрации...
А. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \\\"Западно-восточного дивана\\\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад iconИоганн Вольфганг Гёте
Вольфганг Гёте (1749-1832) поистине универсальный гений -поэт, драматург, романист, переводчик, литературный критик, мемуарист, живописец,...
А. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \\\"Западно-восточного дивана\\\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад iconОхарактеризуйте основные периоды творчества Гете и его историко-литературное значение Содержание Глава Период «Бури и натиска»
Специально сохранен был стихотворный сборник Аннетте (Das Buch Annette, 1767), посвященный Анне Катарине Шёнкопф, дочери владельца...
А. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \\\"Западно-восточного дивана\\\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад iconДвобiй добра I зла у трагедiї Йоганна Вольфганга Гете Фауст
Великий нiмецький письменник Йоганн Вольфганг Гете написав трагедiю "Фауст", над якою працював понад 60 рокiв. Образ великого шукача...
А. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \\\"Западно-восточного дивана\\\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад iconКурсовая работа по литературе стран изучаемого языка студентки III курса факультета международных отношений группы л-301 Марии
Смерть Байрона вызвала на континенте в либеральной части общества чувство печали и была оплакана Гёте (во II ч. "Фауста" в образе...
А. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \\\"Западно-восточного дивана\\\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад iconТрансформацiя образу Фауста у творчостi Й. В. Гете та О. С. Пушкiна Трансформацiя образу Фауста у творчостi Й. В. Гете та О. С

А. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \\\"Западно-восточного дивана\\\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад iconКак выполнять работу над ошибками по русскому языку орфографические ошибки
Подчеркните букву, которая была написана неправильно, укажите, в какой части слова (приставке, корне, суффиксе или окончании) допущена...
А. Г. Габричевский о поэтике Гёте. Работа А. Г. Габричевского «К поэтике \\\"Западно-восточного дивана\\\" Гёте», которая станет здесь предметом разбора, была написана в 1922 1923 и озвучена как доклад iconКонтрольная работа по духовной культуре Журналистика XIX века центры духовно-политических исканий
Особенно близка была к жизни, к насущным потребностям русского наро­да демократическая печать, которая никогда, несмотря на жестокие...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©rushkolnik.ru 2000-2015
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы