Петрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель) icon

Петрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель)



НазваниеПетрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель)
страница1/8
Дата конвертации30.10.2012
Размер1.55 Mb.
ТипБиблиографический указатель
скачать >>>
  1   2   3   4   5   6   7   8

Петрозаводский государственный университет

Кафедра истории дореволюционной России

Кафедра отечественной истории

Научная библиотека ПетрГУ


О Евразии и евразийцах

(библиографический указатель)


Петрозаводск, 2000


Проект осуществлен

при поддержке Института "Открытое общество" Фонд Сороса

Мегапроект "Развитие образования в России"

Грант № НВС 813


Составители:

А. В. Антощенко

Р. М. Беляева

Н. Г. Евсеева

Н. В. Егорова

А. А. Кожанов

М. Ф. Тикунова


Научная редакция:

А. В. Антощенко

А. А. Кожанов


Вступительная статья: А. В. Антощенко

А. В. Антощенко, вступительная статья


^ От составителей


Идейно-теоретическое наследие евразийцев в последние годы стало предметом пристального интереса, о чем свидетельствуют переиздания работ евразийских авторов, издание работ зарубежных исследователей евразийства, появление исследований евразийского течения в отечественной науке. Это стало побудительным стимулом к созданию данного библиографического указателя.

При его создании составители опирались на имеющийся опыт. Первая из евразийских библиографий появилась в 1931 г., автором ее является П. Н. Савицкий, выступивший под псевдонимом Степан Лубенский. Библиографии евразийцев приводятся в работах западных исследователей. Однако, опубликованные некоторое время назад, они не могли охватить новейшую отечественную исследовательскую литературу. Этот недостаток лишь отчасти компенсируется библиографиями, появившимися в нашей стране. Давая достаточно полное библиографическое описание работ евразийцев (см. Приложение I), они в то же время не в полной мере отражают современные публикации о евразийстве. Поэтому составители стремились собрать как можно полнее информацию не только о евразийских изданиях, но и о исследовательских работах. Учитывая, что оригинальные евразийские публикации являются раритетами, составители большое внимание уделили поиску их переизданий.

Материалы указателя охватывают 1920 — 1996 гг. Указателю предпослана статья А. В. Антощенко, представляющая собой историографический обзор важнейших отечественных исследований о евразийстве.

Сам указатель состоит из пяти разделов и двух приложений.

Первый раздел представляет собой перечень периодических и непериодических евразийских изданий. Сюда же внесены и отечественные антологии последних лет, в которых переизданы многие работы евразийцев. Аналитическое описание этих изданий не приводится в данном разделе, а дается ниже.

Следующий раздел посвящен программным документам евразийского движения, в число которых составители включили передовые и редакционные статьи оказавшихся доступными им периодических изданий.

Третий раздел включает в себя опубликованные эпистолярные материалы: переписку евразийцев между собой, со своими единомышленниками и оппонентами, открытые письма в редколлегии эмигрантских журналов.

Четвертый раздел носит название “Персоналии”. Выбор этой, несколько расширенной, формулировки преднамерен. В целом составители следуют уже сложившейся традиции, не ограничивая библиографию “классическим” кругом автором. Впрочем, уместно заметить, что персональный состав течения постоянно менялся: ряд ученых, стоявших у его истоков, впоследствии по различным причинам отошел от него. С середины 20-х годов евразийская литература пополнилась новыми именами. С евразийскими изданиями сотрудничали авторы, которые не разделяли идейно-теоретических основ движения, но работы которых в той или иной мере оказались созвучными последним.

Стремление дать максимально полное представление о творческом наследии евразийцев корректировалось принципом отбора материала, согласно которому в указатель внесены работы, непосредственно связанные с “евразийской” проблематикой. Так, например, по сравнению с указателем А. А. Троянова и Р. И. Вильдановой значительно сокращен список работ Д. П. Святополк-Мирского.

Наконец, перечень включенных в этот раздел материалов не ограничивается работами, опубликованными только в евразийских книжных, журнальных и газетных изданиях.

Материалы этого раздела сгруппированы в рубрики по фамилиям авторов, которые приводятся в алфавитном порядке. В пределах отдельных рубрик произведения расположены в хронологическом порядке (по времени публикации). Републикации следуют сразу же за упоминанием первой публикации и также расположены в хронологическом порядке. Затем приводятся переводы этих работ на иностранные языки. В некоторых рубриках, где данные о первоначальной публикации, в том числе о ее времени, отсутствуют, допущено отступление от этого правила. Описание работ в этом случае проводится по републикации. Полнота последних специально оговаривается. Для этого используются ремарки “В сокращении” и “Фрагменты” (отрывки, извлечения из работ).

Последний раздел посвящен литературе о евразийстве и евразийцах. Материалы этого раздела различны по своему характеру и жанру. Здесь представлены монографические исследования и журнальные статьи, рецензии, авторефераты диссертаций, энциклопедические справки и т. п.

Хронологически раздел распадается на два подраздела. Первый из них содержит публикации, вышедшие в предвоенный период. Литература о евразийстве стала складываться практически с самого начала существования течения — в виде рецензий, полемических статей, критических обзоров. Авторами подчас выступали бывшие евразийцы, которые, отойдя от течения, порвав с ним, стали на позиции его критиков или аналитиков. Перемещение центра евразийского движения из Софии в Берлин, а затем в Прагу и Париж, появление евразийских групп в Брюсселе и Белграде, их активная пропагандистская деятельность обусловили появление в зарубежных изданиях откликов, авторами которых являлись как оппоненты-соотечественники, так и западные исследователи. Соответственно расположен материал первого подраздела: сначала приводится литература на русском языке, а затем — на иностранных.

Второй подраздел охватывает литературу послевоенного периода. В это время наследие евразийцев стало — сначала в зарубежной, а затем и в отечественной науке — предметом академического изучения. Однако злободневность для современной России многих положений евразийцев определила тот факт, что интерес к ним не ограничивается рамками научных изданий. Поэтому составители посчитали возможным включить в этот раздел наряду с научными и те публицистические произведения отечественных авторов, в которых упоминание о евразийцах не носит случайный характер.

Изложение материала во втором подразделе построено по тому же принципу, что и в первом подразделе. Первая часть содержит литературу на русском языке, во вторую включены работы о евразийстве зарубежных авторов на языке оригинала. Сведения о русских переводах зарубежных исследований приводятся сразу же после названия на иностранном языке.

Материал внутри каждой из частей раздела дается в алфавитном порядке.

В Приложении I приводятся данные о наиболее известных отечественных библиографических указателях литературы о евразийстве, а также о библиографиях работ тех, кто публиковался в евразийских изданиях. Последнее позволит интересующимся составить более полное представление об авторах, в той или иной степени связанных с евразийским движением.

В Приложении II дается список периодических изданий, которые упоминаются при описании статей, посвященных евразийству.

Названия воспроизводятся с минимальной правкой, определяемой современными нормами орфографии и пунктуации.

Основная часть включенной в указатель литературы просматривалась составителями de visu. Работы, которые оказалось невозможным проверить, описанны на основании библиографических сведений и отмечены в тексте звездочками.

Источниками при разыскании литературы служили каталоги (в том числе электронные) и картотеки Российской государственной библиотеки, Российской Исторической библиотеки (г. Москва), Российской Национальной библиотеки и Библиотеки РАН (г. Санкт-Петербург), библиотек Калифорнийского университета в г. Беркли и Гуверовского института в г. Стэнфорде (США), Славянской библиотеки университета г. Хельсинки и библиотек Або-Академии г. Турку/Або (Финляндия), Национальной библиотеки Республики Карелия, Научной библиотеки Петрозаводского государственного университета, Научной библиотеки Карельского научного центра РАН (г. Петрозаводск), а так же библиографические указатели ИНИОН РАН (серии “История. Археология. Этнография”, “Философия и социология”, “Языкознание”, “Литературоведение”), библиографические указатели “Книжная летопись” и “Летопись журнальных статей”. Составители выражают признательность сотрудникам вышеназванных библиотек за внимательное отношение к просьбам и квалифицированную профессиональную помощь.

Авторский коллектив особенно благодарен профессору Н. В. Рязановскому (Калифорнийский университет в Беркли) за ценные консультации при сборе материала, а также его ассистенту И. Виньковецкому за помощь в оперативном получении дополнительной информации.

Просмотр и подбор литературы проводился преподавателями исторического факультета А. В. Антощенко и А. А. Кожановым, сотрудниками справочно-библиографического отдела Научной библиотеки Петрозаводского университета Р. М. Беляевой, Н. Г. Евсеевой, Н. В. Егоровой,

М. Ф. Тикуновой


В предлагаемом указателе, вероятно, найдутся пропуски и недостатки. К сожалению, далеко не вся литература по вопросу, вышедшая в отечественных издательствах в последние годы, и информация о ней, оказалась доступной. Вероятно, при работе над библиографией составителям не удалось избежать и известной доли субъективности. В любом случае, составители будут благодарны всем читателям, которые выскажут свои замечания и пожелания по поводу настоящего издания.

^ А. В. Антощенко

Споры о евразийстве


Евразийство сформировалось как идейное направление в 20-е годы в среде русской эмиграции. Оторванность от родины в сочетании с обостренным ощущением катастрофичности переживаемых перемен, порожденных первой мировой войной и революцией в России, стали мощным импульсом для осмысления изгнанниками ее судьбы. Бесперспективность сокрушения большевизма силой оружия, ставшая очевидной в 1920 году, определяла постановку задачи его духовного преодоления. Старые идейные подходы в этих условиях казались недостаточными, они требовали коренного обновления. Попытку такого обновления предприняли евразийцы.

Они выступили как выразители “пореволюционного мироощущения”, которое исходило из признания факта революции и стремилось к осмыслению ее причин и поиску выхода из создавшейся ситуации в “творческом реагировании” на этот факт. Первой яркой заявкой нового направления стала публикация в 1921 году в Софии сборника статей “Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев”, авторами которого являлись экономист и географ П. Н. Савицкий, лингвист и этнограф Н. С. Трубецкой, философ и богослов Г. В. Флоровский, искусствовед П. П. Сувчинский. За первой последовала вторая книга утверждения — “На путях”, а затем — продолжающее утверждение непериодическое издание “Евразийский временник”. Состав участников изданий изменился. К основоположникам направления примкнули историк Г. В. Вернадский, историк и философ Л. П. Карсавин, правовед Н. Н. Алексеев, литературовед Д. П. Святополк-Мирский и другие. Напротив, Г. В. Флоровский разошелся с теми, кто стоял у истоков. Участие некоторых авторов (П. М. Бицилли, А. В. Карташева, М. В. Шахматова) в изданиях евразийцев носило случайный или временный характер. Однако в целом новое мировоззрение имело отклик в среде русской эмиграции, чему немало способствовали проводимые евразийцами лекции и семинары, публикации “Евразийской хроники” и “Евразийских тетрадей”. Возникшее на опасной грани философствования и политики, как точно подметил С. С. Аверинцев1, течение к середине 20-х годов приобрело характер движения, имеющего определенные политические цели и стремящегося к организационному оформлению.

Вместе с тем расширение и изменение состава движения привело к его расколу, которому способствовало также проникновение агентов ОГПУ в среду евразийцев. Внешним толчком, вскрывшим давно уже накапливавшиеся противоречия между его участниками, стало издание газеты “Евразия”. Ее выпуск был организован в конце 1928 года представителями парижской группы. В состав редколлегии вошли Л. П. Карсавин, П. П. Сувчинский, П. Н. Малевский-Малевич, Д. П. Святополк-Мирский, С. Я. Эфрон, П. С. Арапов, В. П. Никитин, А. С. Лурье. Откровенно пробольшевистский тон газеты вызвал протест Алексеева, Савицкого, Ильина, заявивших о своем разрыве с изданием, в котором они поначалу принимали участие. Все больше тяготился своим участием в движении Трубецкой, практически отошедший от него в 30-е годы.

Предпринятая в начале 30-х годов попытка придать движению новый импульс путем организации съезда сторонников евразийской идеологии и активной публикаторской деятельностью не принесла ожидаемых плодов. Постепенно к концу предвоенного десятилетия оно практически прекратило свое существование.


Отправным моментом в формировании евразийской концепции стала ее направленность против претензий европейской культуры на универсальный характер. Еще до появления “Исхода к Востоку” в небольшой брошюре “Европа и человечество” Трубецкой высказал ряд идей, которые получили дальнейшее развитие в работах евразийцев. Прежде всего он отметил пагубность для неевропейских народов навязывания чуждой им европейской культуры, что лишало автохтонные культуры их творческого потенциала. Претензии на универсальность культуры, развитой романо-германскими народами, лишены основания, как считал Трубецкой. Каждая культура представляет самостоятельную ценность и не может рассматриваться как низшая или высшая по отношению к другой. Поэтому правильная постановка задачи заключается не в погоне за якобы передовыми народами, а в самопознании. “Познай себя” и “Будь самим собой” — вот те постулаты, которые определили поиски евразийцев.

Основополагающим для концептуальных построений евразийцев являлось понятие Евразии, как “месторазвития” населяющих ее народов. Занимающий срединное положение между собственно Европой и Азией евразийский материк обладал природноклиматическими особенностями, превращавшими его в “континент-океан”, обеспечивающий единое хозяйственное, культурное и политическое развитие живущих здесь народов. Его пространственная отграниченность и связанность степью определяла общность их исторических судеб и сформировавшихся под влиянием среды этнопсихологических черт, религиозных взглядов и чувств, языков. “Естественные условия равнинной Евразии, — писалось в программном заявлении евразийцев, — ее почва и особенно степная полоса, по которой распространилась русская народность, определяют хозяйственно-социальные процессы евразийской культуры. Все это возвращает нас к основным чертам евразийского психологического уклада — к осознанию органичности социально-политической жизни и ее связи с природою, к “материковому” размаху, к “русской широте” и к известной условности исторически устаивающихся форм, к “материковому” национальному самосознанию в безграничности, которое для европейского взгляда часто кажется отсутствием патриотизма, т. е. патриотизма европейского. Евразийский традиционализм ... является верностью своей основной стихии и тенденции и неразрушимою уверенностью в ее силе и окончательном торжестве”2.

Необычному пониманию России как Евразии соответствовало особое видение ее истории, которое предлагалось евразийцами. Их историческая концепция строилась на борьбе “леса” и “степи”, которая разрешалась рядом попыток создать единое евразийское государство. Причем истоки единства России-Евразии восходили, по мысли Вернадского, Савицкого, Трубецкого, не к Киевской Руси, а к империи Чингисхана, сыгравшей важную роль в государственном строительстве и сохранении православной религии в условиях идейной и военной угрозы Запада. Ее прямым наследником стало Московское государство. “Это Московское государство, органически выросшее из Северо-восточной Руси и еще до окончательного своего оформления решившее в лице Александра Невского ценой татарского ига предпочесть верность своему исконному Православию окатоличению, теперь заступило место монголов и приняло на себя их культурно-политическое наследие”3. Таким образом, кочевые народы рассматривались евразийцами как деятельный субъект русского исторического процесса, а за татарским игом признавалось определенное положительное значение.

Напротив, европеизация России, начатая Петром и продолженная его преемниками, привела к извращению евразийской самобытности России, замутнению национального самосознания интеллигенции, бездумно воспринимающей западные образцы, что привело к расколу культуры на “низы” и “верхи”, а в конечном итоге — к революции. Однако разбушевавшаяся социальная стихия способствовала очищению подлинной сути евразийского духа России от поверхностного европейского налета. По утверждению евразийцев, наступающий период должен раскрыть общечеловеческую миссию России-Евразии, которая станет центром притяжения неевропейских народов против колониального засилья европейских стран. “И не случайно и не ошибочно, — писалось в программе евразийцев 1926 года, — что, выходя из революции, Россия отворачивается от Европы и поворачивается лицом к Азии. До войны и революции русские интеллигенты старались растворить Россию в Европе и сделать Россию аванпостом европейской борьбы с “желтой опасностью”. А ныне оказывается, что “цветная опасность” направлена не на Россию и угрожает Европе совсем на иных путях. Она уже колеблет колониальные империи европейских держав, оставляя Россию-Евразию, как неподвижный центр, вокруг которого закипает борьба и на который склонны опереться своими тылом неевропейские культуры”4.

В теоретическом обосновании единства культуры народов Евразии важную роль с приходом в движение Л. П. Карсавина стала играть его концепция всеединства, получившая в этот период теоретическое обоснование в понятии “симфонической личности”. В отличие от рационалистической традиции Запада, формирующей представление о личности как индивиде, Карсавин указывал, что реальность личности проявляется лишь в многообразии ее деятельности и связей с другими личностями. Поэтому личность может рассматриваться лишь как симфония множественности, входящая в целостную иерархию более сложных симфонических личностей — социальных групп, народов, культур. Своего совершенства симфоническая личность может достичь лишь в церкви. “Православная русская Церковь эмпирически и есть русская культура, становящаяся Церковью. Этой целью и вытекающими из нее задачами определяется существо русской культуры. Русская церковь, уже существующая как средоточие русской культуры, есть цель всей этой культуры”5. Всепроникающее влияние православия выражалось в “бытовом исповедничестве”, которое охватывало все стороны жизни русского народа. В соответствии с евразийской сутью русской культуры язычество, буддизм и мусульманство кочевых народов Евразии интерпретировались как “потенциальное православие”, а латинство как ересь. Историческая миссия Русской православной церкви при этом заключалась в обеспечении самораскрытия православной сути иноверных исповеданий евразийских народов и в противостоянии латинизации.

Средством утверждения истинной идеологии, опирающейся на православие, рассматривалось государство. Если сфера церкви представлялась евразийцам как сфера свободы, то “сфера государства — сфера силы и принуждения6. При этом, “чем здоровее культура, тем большею властностью и жестокостью отличается их государственность”7.

Определяя характер государства, соответствующего особенностям евразийской культуры, авторы доктрины называли его демотическим или народным. Тем самым уже в термине выражалось неприятие ими европейской демократии как формальной, основанной на атомистической трактовке государства, механически объединяющего индивидов, и выродившейся в современных условиях в олигархию парламентариев. Ей евразийцы противопоставляли понимание государственного строя как органической связи между народом и вырастающим из него правящим слоем, формулирующим народное миросозерцание, выражающим и осуществляющим его волю. Поэтому в однопартийной системе большевистской диктатуры и построенной на многостепенных выборах системе Советов евразийцы видели вполне приемлемую форму властвования, которая должна наполниться новым идейным содержанием в условиях крушения господства коммунистической идеологии. Они рассматривали себя как возможных преемников большевиков у руля управления Россией. “Мысля новую партию, как преемницу большевиков, мы уже придаем понятию партии совсем новый смысл, резко отличающий ее от политических партий в Европе. Она — партия особого рода, правительствующая и своею властью ни с какою другою партией не делящаяся, даже исключающая существование других таких же партий. Она — государственно-идеологический союз; но вместе с тем она раскидывает сеть своей организации по всей стране и нисходит до низов, не совпадая с государственным аппаратом, и определяется не функциею управления, а идеологиею8. Понятно, что такой идеологией, которая должна стать основой для политического воспитания молодежи, могла быть только идеология евразийства, раскрывающая истинную общечеловеческую миссию России как саморазвитие для саморазвития других.


Евразийство по-разному было воспринято в эмигрантских кругах. Часть эмигрантов, как уже отмечалось, увлеклась новыми идеями. Однако многие выступили с критикой основных положений евразийства. Стимулом для критических выступлений было стремление евразийцев найти свой выход из создавшейся в России ситуации, что приводило к отрицанию смысла политической борьбы их оппонентов. Если монархисты не признавали евразийцев, поскольку они выступали против реставраторства дореволюционных порядков, то либералы западнической ориентации критиковали их потому, что видели в их взглядах угрозу собственным идеалам. По сути, евразийцы оценили как неудачу попытку приложения либералами к России парламентской модели, выработанной по западным образцам. Неудивительно поэтому, что среди критиков евразийства оказались П. Н. Милюков и А. А. Кизеветтер. Для Милюкова, признававшего универсальные законы исторического развития, противопоставление России-Евразии Западу было неприемлемо9. С этих же позиций подходил к евразийской концепции и Кизеветтер. Он определил евразийство как “настроение, вообразившее себя системой”, указывая тем самым как на его психологические мотивы, так и на научную несостоятельность. Она определялась общим неверным утверждением об отсутствии общечеловеческих ценностей, что вело к целому ряду неточностей и ошибок в их построениях. Правда, при этом Кизеветтер приписывал евразийцам несвойственную им мысль о том, что в основе национальных своеобразий лежат взаимно-враждебные, исключающие друг друга начала различных культурных миров. Специальное внимание Кизеветтер уделил доказательству отличия славянофильства и евразийства.

Более сложным было отношение деятелей религиозного возрождения ХХ века и тех, кто примыкал вначале к евразийству. Если С. Н. Булгаков почти сразу увидел в евразийстве возвращение к презираемому им народничеству и прагматический подход к религии, метко названный им православизмом10, то Н. А. Бердяев на начальном этапе развития движения отмечал его положительные черты и общность некоторых их оценок со своими собственными. Такими чертами были неприятие вульгарного реставраторства, понимание русского вопроса как культурно-духовного, чувство утраты Европой культурной монополии и надежда на возвращение народов Азии в мировой поток истории, наконец, его пореволюционный характер. Однако он видел и зловредные и ядовитые стороны евразийства, которые коренились в мировоззрении его сторонников. “Евразийцы реалисты в понимании национальности и номиналисты в понимании человечества”, — писал он, определяя мировоззренческие основы их взглядов. — Но номиналистическое разложение реальных единств нельзя произвольно остановить там, где хочешь. ... Если человечество или космос не есть реальность, то столь же не реальны и все остальные ступени”11. В номиналистическом подходе крылась опасность отказа от христианства в угоду языческому партикуляризму. Позже он определил его как натуралистический монизм, при котором государство понимается как функция и орган Церкви и приобретает всеобъемлющее значение, организуя все стороны жизни человека. Конструирование такого “совершенного” государственного устройства, не оставляющего пространства для свободы и творчества человеческого духа, Бердяев охарактеризовал как “этатический утопизм евразийцев”12. Он заметил, что эмоциональная направленность евразийства, являющегося реакцией “творческих нацинальных и религиозных инстинктов на произошедшую катастрофу”, может обернуться русским фашизмом13.

Г. В. Флоровский, являвшийся одним из основателей движения, сначала выступил с критикой оппонентов евразийцев, хотя и не ставил при этом задачи защиты последних14. Позже он четко сформулировал свое понимание значения евразийства, отметив, что в нем — “правда вопросов, не правда ответов, правда проблем, а не решений”15. Отправляясь от признания факта революции и необходимости ее духовного преодоления, евразийцы пришли к ее оправданию. Главную причину этого Флоровский видел в преклонении евразийцев перед социальной стихией и, как следствие, подчинении исторической необходимости. С таким видением исторического процесса соединялось в евразийском сознании жуткое, хотя и мечтательное, упоение властью. Стремление спасти социальные достижения революции привело евразийцев к идее создания нового направления, партии. “Иссякнувший пафос творчества, — писал Флоровский, — подменяется пафосом распределения и “водительства”, максимализмом власти, не только дерзновенной, но и дерзостной. И в евразийстве, при всех декларациях о “внепартийности”, копится и возгревается дух человеконенавистнической нетерпимости, дух властолюбия и порабощения”16. Вполне понятно, что при таком подходе в “феноменологии” евразийства не нашлось места для Церкви, в которой лежат истоки духовного творчества и свободы.

Рассматривая обоснование евразийцами самобытности русской культуры, Флоровский подчеркивал свойственный им морфологический подход к проблеме, который приводил их к признанию подчиненности истории народов роковому процессу развития всеединства17. Попытка разделить Россию и Европу необоснованна, поскольку они находятся внутри единого культурно-исторического цикла.

П. М. Бицилли, участвовавший в одном из евразийских сборников, определил свое двойственное отношение к евразийцам в названии своей критической статьи “Два лика евразийства”18. Ясным ликом он считал отстаивание единства русской нации и государственности, которую нельзя искусственно расчленить в угоду “самоопределения народностей”, и связанное с этим провозглашение принципа федерализма. Второй лик — “соблазнительный, но и отвратный” — виделся Бицилли в стремлении евразийства стать единственной партией, что неминуемо должно привести к диктатуре. Ссылки на то, что этому будет препятствовать евразийская православная идеология, представлялись ему неубедительными. Напротив, такое положение вещей могло лишь привести к сохранению подчинения церкви государству.

Основная дискуссия вокруг евразийства шла в 20-е тоды19. В 30-е вместе с распадом движения постепенно угасли и споры о нем.


После II мировой войны о нем напомнил Борис Ижболдин, предполагавший, что в связи с ростом национализма в Советском Союзе после победы евразийство может заменить увядающий марксизм, поскольку оно является не только тоталитарной, но и националистической идеологией. В целом евразийское движение, по его мнению, “представляло своеобразную смесь различных социальных и политических доктрин, таких как славянофильство, доктрина азиатской гармонии, европейский фашизм и австрийская идея “органического целого”20.

В исследовании Г. Струве о русской эмигрантской литературе евразийцам был посвящен лишь небольшой раздел21. Автор подчеркнул антиевропейскую и антисоциалистическую направленность евразийских работ, выражавших их “катастрофическое мироощущение”, а также их успехи в литературной публицистике и, особенно, в организационно-идеологической деятельности.

Аналитическое изучение проблемы началось чуть позже, когда в 60-е годы появляется монография о евразийстве немецкого исследователя Отто Босса и ряд статей американского историка Н. В. Рязановского.

Исследование немецкого историка Босса представляет собой реконструкцию евразийской идеологии как целостной с последующим критическим анализом ее основных положений. Отправным моментом изучения автор выбрал исторические условия возникновения евразийства, определившие как основной для его теоретиков вопрос о смысле русской революции. Рассмотрение феноменологии революции в России, как она представлялась евразийцами (прежде всего Карсавиным), привело Босса к выводу о детерминистском и мессианическом видении ими истории, которая с необходимостью вела к этому событию, открывающему перспективу рождения евразийского государства. При этом, жесткий детерминизм противоречил признанию ими свободы личности и пониманию истории как “свободной импровизации”.

Другой важный вывод Босса заключался в том, что “для евразийцев значение революции 1917 г. переместилось из социально-политической области в национал-метафизическую”22, что открывало путь к рассмотрению ее в контексте длительной исторической перспективы. Осмысление революционного катаклизма в этом контексте позволяло найти средства его преодоления. В признании факта революции и отсутствии у евразийцев реставраторских устремлений автор видел их изначальное преимущество перед реакционными эмигрантскими течениями.

Изучая отношение евразийства к марксизму и коммунизму, автор исходил из различения евразийцами этих двух явлений. Босс согласился с оценкой евразийцами русского коммунизма как восточного варианта марксизма, что служило доказательством национального, а не интернационального характера большевизма. Евразийцы считали его недостаточно русским и “религиозным”, что определяло их отношение к нему как к стадии, разрушающей европейский налет на истинной сути русской культуры, которую выявит призванное заменить большевизм евразийство. Отмечая верные, по его мнению, наблюдения евразийцев в отношении деформации марксизма на почве русской революции, Босс видел их недостаток в недооценке большевизма. “Большевизм, однако, — писал он, — не ограничился подобной скромной ролью, отведенной ему евразийцами, и в результате вызвал духовное противостояние в мировом масштабе. С этой точки зрения евразийство представляет собой учение, как теоретически, так и практически ограниченное”23.

Вторая глава книги Босса называется “Географическое, историческое и культурное единство Евразии”. Понятие Евразия, по мнению автора, неудачно лексически и недостаточно обоснованно географически. Указывая на близость евразийского понятия “месторазвитие” и используемого немецкими исследователями понятия “культурный ландшафт”, автор отмечал и существенные отличия. Если последним понятием подчеркивалась ведущая роль человеческого общества во взаимоотношениях с природой, то у евразийцев акцент сместился на среду обитания. “Возникает чувство, — писал Босс, — что человек зависит от природы наравне с растениями и животными”24. Такой жесткий географический детерминизм вел к геополитике и к признанию географии как основы всех других наук: “географическое единство Евразии стало образцом для исторического, культурного, языкового и политического единства”25. Тем самым Босс подчеркивал два важнейших недостатка выделения Евразии как месторазвития — географический детерминизм и изоляционизм.

Анализируя единую историческую традицию, определенную для России-Евразии евразийцами (особенно Вернадским), Босс рассмотрел соотношение русской истории и истории Евразии. В результате им было выявлено противоречие, которое состояло в объединении двух противоположных исторических начал: одного, коренящегося в степной области кочевых народов, и другого, — в окраинной периферии степи. Положение автора о том, что идея “осознанной миссии” “была чужда почти всем кочевым народам при провозглашении ими завоевательных и переселенческих целей”26, не вызывает возражений. Так же, как и вывод о том, что “произошло не столько культурное, сколько геополитическое объединение леса со степью. Влияние культуры кочевников на русскую культуру нельзя отрицать, но оно не было столь сильно, чтобы превратить восточно-славянскую оседлую культуру в культуру кочевников или в смесь обеих культур”27. К этому выводу примыкает и критика Боссом переоценки евразийцами роли монгольского ига в русской истории. Наконец, очень точно его указание на отличие характера процессов “переселения народов” и завоевательных походов кочевников, что не позволяет поставить в один ряд империю гуннов, Киевскую Русь и империю монголов.

Анализируя евразийскую культурологию, Босс отметил как основополагающие для нее сформулированные Трубецким понятия “языковой союз” и “культурная зона” и закон “многообразия национальных культур”, которые определяли негативное отношение евразийцев к европейской культуре и делали невозможным признание ими единой человеческой культуры, пусть даже основанной на христианстве. Напротив, христианство ставило задачи, которые каждый народ должен решать согласно его особенностям.

Созданная Савицким концепция “миграции культуры” из зон с более теплым климатом в зоны более низких температур имела, по мнению Босса, гипотетический характер и не учитывала исторического изменения климатических условий. Она вела к признанию культурного миссианизма России, в чем евразийцы выступали последователями взглядов Вл. Соловьева. За этим явственно проглядывала мысль об истинности лишь православной веры, которая должна была стать основой культурного единства Евразии.

При анализе вопроса об объединении церквей немецкий историк не заметил различие позиций авторов сборника “Россия и латинство”, искусственно соединив экуменические устремления Карташева и неприятие унии Трубецким и Вернадским. Детально разбирая доказательства сохранения истинной литургики в православии, он показал, что эти доказательства не имели научного основания, т. к. расхождения наметились еще в период складывания христианства, до его раскола на две ветви. Критика же негативного отношения евразийцев к “латинству”, корни которого он усматривал у Н. Ф. Федорова, превратилась у Босса в защиту католицизма. Слабость обвинения евразийцами католичества в содействии утверждению субъективизма, репрезентизма и скепсиса, приведших к утрате подлинной веры европейцами, состояла, по мысли Босса, в том, что они не сумели противопоставить активной роли католической церкви в культурном развитии каких-либо достижений православия в этой сфере.

В обосновании кризиса европейской культуры евразийцами были как слабые, так и сильные стороны. К слабым относилось смещение акцентов, приведшее к недооценке в ее развитии роли христианства и эллинского наследия. “Если бы они античность, христианство и германизм понимали как основные элементы сегодняшней Европы, — писал Босс, — тогда от их внимания не ускользнуло бы то, что византийский и русско-православный Восток выступает как ответвление западноевропейской культуры”28. Сильной стороной было признание развития рационализма причиной ее кризисов.

Последняя глава книги посвящена рассмотрению системной теории России-Евразии, которая должна была стать основой возрождения их родины. Общая тенденция современного развития, из признания которой исходили евразийцы, состояла в интеграции государств в наднациональные единства на основе осознанного планирования. Главными функциями государства должны быть поддержание мира и справедливости. Оно должно быть надклассовым и не являться инструментом партии. Евразийское понятие “демотия” интерпретировалось Боссом как объединение принципов аристократии и демократии, т. е. политика в интересах масс, проводимая меньшинством, обеспечивающим их идейное и культурное самосознание. Указывая на “идеократический” характер евразийского государства, автор не применял (в отличие от Ижболдина) для определения его сути такого понятия как “тоталитарный”, а использовал евразийское понятие “органический”. Столь же осторожно объективистски (по вполне понятным причинам) он воспроизводил взгляды евразийцев на взаимоотношение их идеологии с фашизмом, который, в отличие от евразийства, не имел перспектив в век океанических и континентальных единств.

Основу юридической доктрины евразийцев Босс видел в понимании права как правового притязания, т. е. возможности к исполнению позитивных или негативных действий. Характерная черта правовых отношений состояла в объединении прав и обязанностей. Отрицая объективное право, евразийцы предлагали заменить его “установленным правом”, которое будет формулироваться правящим слоем в соответствии с религиозными идеалами. В целом, Босс оценил евразийскую правовую доктрину как гибкую и способную приспосабливаться к жизненным изменениям.

В решении национальной проблемы автор отметил близость позиции евразийцев принципам советского федерализма, подчеркнув при этом, что они отрицали коммунистическую диктатуру. Обезличиванию наций в коммунистическом интернационале они противопоставляли истинный союз народов, который обеспечил бы их равноправное культурное развитие и в котором русский народ был бы первым среди равных. В этой связи евразийцы поддерживали культурный национализм и отвергали национализм политический. Как особый, Босс выделял еврейский вопрос, поднятый Карсавиным. Анализируя взгляды главного евразийского специалиста по данной проблеме Я. А. Бромберга, немецкий историк пришел к выводу, что признавая большую долю вины еврейской интеллигенции в российской революции, он видел все же возможность реализации положительного потенциала “мессианистско-эсхатологической” энергии еврейского народа именно в рамках России-Евразии. В качестве главной задачи национальной программы подчеркивалась гармонизация отношений евразийских народов.

Подробно рассмотрев идеи евразийцев о “правящем отборе” и государственном аппарате, Босс заметил, что у них “не было намерения заново создавать государство и правительство будущей России-Евразии, они хотели сохранить и укрепить существующие в советской государственной структуре те элементы, которые казались им пригодными для планируемой государственной системы”29. Среди них — “опосредованная демократия”, при которой народ управляет не сам, а посредством депутатов. Ее деформацию олигархической диктатурой коммунистов можно устранить, заменив партию вырастающим из народа и наиболее полно осознающим народные интересы правящим отбором. Его единство обеспечивалось “эйдосом” или, иными словами, сопричастностью к высшей философско-религиозной правде. Объединению “идеократического” правящего слоя и “демотического” государства служила система управления, при которой наряду с правящей группой будет создана система представительства от всех областей, свободно выбираемого населением. Босс подробно рассмотрел ее основные элементы.

В отношении религии программа евразийцев предполагала утверждение нового христианства, русского и православного, путем индивидуального религиозного перевоспитания. Новизна нарождающейся религиозности состояла в переходе от пассивности к активной реализации опыта, накопленного в веках созерцательного бытия. Возрождение религиозности невозможно без восстановления независимости церкви. Религиозное единство России-Евразии виделось идеологам движения как совместная жизнь различных великих религий на основе равноправия. Так тезисно можно выразить реконструкцию Боссом религиозной программы евразийцев.

В сфере культурных преобразований евразийцы исходили из признания “симфонической” культуры народов России-Евразии, что позволило Боссу анализировать в единстве их понимание культуры и “симфонической личности”. В итоге он выделил вслед за ними три культурные сферы: 1) государственная или политическая, в которой проявляется единство культуры; 2) духовная, как сфера духовного творчества; 3) материальная. Причем средний элемент триады был центральным, т.к. обеспечивал свободный поиск истины, возможный лишь в рамках религии и церкви. Последнее предотвращало также раскол единой культуры на культуру “низов” и культуру “верхов”. В культурной политике евразийцев автор отметил их стремление к сохранению характера русской философии при симпатии к футуризму, который открывал новые возможности творчества. Однако футуризм был ограничен, залогом же будущего искусства являлось падение оков творческого индивидуализма и пробуждение забытого народного творчества.

При реконструкции социально-экономических взглядов евразийцев Босс исходил из признания ими наступления новой эпохи планового хозяйства, которое должно быть поставлено на “идеократическую” основу. Целью его провозглашалась гармонизация интересов общества, групп и индивидов, занимающихся экономической деятельностью. Госудаственно-частное хозяйство, на преимущества которого указывали евразийцы, сможет, по их мнению, преодолеть недостатки капитализма и социализма и создаст возможность для соревнования между государственным и частным секторами, которое ускорит развитие производительных сил России-Евразии. Исходя из этого, они выступали против всеохватывающей национализации в промышленности, а в сельском хозяйстве — против поголовной коллективизации, за сочетание колхозов и совхозов с индивидуальными частными хозяйствами, которые должны поддерживаться государством. Следовало также стремиться к гармоническому развитию промышленных районов с учетом их естественно-географических различий в целях рационального использования природных ресурсов. В сельском хозяйстве необходимой мерой должно было стать природное районирование различных видов производства. Континентальный характер месторазвития России-Евразии диктовал развитие в ней “системы автаркических миров как особой организационной формы мировой экономики”, — выделял мысль Трубецкого Босс30.

Стержнем социальной политики евразийцев являлось изменение социальных отношений на основе замены “абсолютной собственности”, созданной романскими народами, на ограниченную или “функциональную собственность”, характерную для германских и славянских народов. Упразднение частной собственности, по их мнению, не могло изменить сути социальных отношений, т. к. касалось лишь субъекта: место частного собственника занимало государство, представленное бюрократией. Важнее было изменить отношение субъектов к объектам собственности посредством государственного регулирования, выражающего социальные требования к собственникам. Поэтому социализации, делавшей из государства собственника, евразийцы предпочитали национализацию, означавшую лишь усиление его регулирующей функции в отношении собственности. В решении вопроса о собственности на продукты труда они также искали синтезирующее решение, которое позволило бы избежать крайностей капиталистического частного присвоения и социалистического государственного. Выход виделся им в ограничении доли прибыли, изымаемой государством, и участии рабочих в управлении производством и распределении ими дохода в качестве акционеров. В общем изменение отношений собственности, предлагаемое евразийцами, вело к государственному капитализму, делал вывод Босс.

В данной части работы Босс был менее всего критичен, отмечая, что в предвидении будущих процессов евразийцы оказались сильнее, нежели в понимании прошлого. Помимо этого, они “в своей теории о создании нового общества, — писал немецкий исследователь, — затронули темы, которые актуальны для нас на Западе. В своей попытке синтеза всех областей государственной жизни они без сомнения делали правильные наблюдения, что организация человеческого общества будет зависеть от согласования идеи личной свободы с государственным управлением”31.

Завершая исследование показом раскола движения, Босс счел нелишним напомнить критику евразийства одним из его основателей Флоровским, показавшим причины вырождения движения. Сам автор еще раз подчеркнул, что идеология евразийства была эклектической смесью удобных для них положений предшественников, носила мессианический и жестко детерминистский характер. Но даже предсказания марксизма не реализовались в России так, как они были сформулированы его создателями, и русский коммунизм не стал ограниченным национальным делом, как считали евразийцы, стремившиеся его преодолеть духовно. “Это “заблуждение” стало решающим для крушения евразийской идеи”, — заключал свое исследование Босс.

Оценивая это исследование, нужно признать, что оно сохраняет свое значение в тех частях, где раскрываются внутренние противоречия взглядов евразийцев. Там же, где их положениям противопоставляются собственные наблюдения автора или выводы других исследователей, они отчасти устарели или могут вызвать контрдоводы современных сторонников евразийства. Кроме того, не всегда оправданным оказывается стремление Босса воспроизвести общий всем евразийцам взгляд на ту или иную проблему. Наконец, автор не учитывал динамику евразийской доктрины.

Взгляды Рязановского на возникновение евразийства уже рассматривались в отечественной историографии, поэтому в данном обзоре основное внимание будет уделено тем аспектам, которые не были затронуты в статье А. А. Троянова32. Прежде всего отметим, что в своих оценках американский историк основывался не только на скрупулезном изучении работ евразийцев, но и на личных наблюдениях, поскольку был знаком с некоторыми из них, как и с некоторыми из их оппонентов. Главным впечатлением, которое Рязановский вынес из знакомства с идеями евразийцев, была их “исключительная новизна”33. Выделяя в качестве важнейших исторических условий возникновения евразийства первую мировую войну, Октябрьскую революцию и пробуждение колоний, он отмечал, что евразийство следует рассматривать “как одну из
  1   2   3   4   5   6   7   8




Нажми чтобы узнать.

Похожие:

Петрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель) iconНаучная библиотека им. И. Г. Тюлина
Библиографический указатель снабжен справочным аппаратом, включающим: указатель авторов и указатель географических названий
Петрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель) iconНаучная библиотека им. И. Г. Тюлина
Библиографический указатель снабжен справочным аппаратом, включающим: указатель авторов и указатель географических названий
Петрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель) iconПетрозаводский государственный университет история карелии в дореволюционный период
Рассмотрена и утверждена к печати на заседании кафедры истории дореволюционной России 23 мая 2003 г
Петрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель) iconАндреас иоганн шёгрен основатель финно-угроведения в россии
Диссертация выполнена на кафедре истории дореволюционной России Государственного образовательного учреждения высшего профессионального...
Петрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель) iconЗаселение и освоение новых районов карело-финской сср в 1940-е годы
Работа выполнена на кафедре истории дореволюционной России государственного образовательного учреждения высшего профессионального...
Петрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель) iconФгбоу впо «Югорский государственный университет» Гуманитарный институт Кафедра истории положение о проведении олимпиады для школьников по истории России в Югорском государственном университете Составители
Настоящее Положение об Олимпиаде по истории России среди учащихся средних общеобразовательных учреждений г. Ханты-Мансийска в Югорском...
Петрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель) iconБиблиографический указатель литературы по проблеме ползучести твердеющего бетона
Адрес для контакта: 450071, Россия, г. Уфа, а/я 21, Башкирский государственный аграрный университет, Кафедра теоретической и прикладной...
Петрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель) iconБиблиографический указатель 2004 г
Международные отношения: Библиографический ука­затель. Вып. 4 / Научная б-ка мгимо(У) мид россии. – М., 2004. – 324 с
Петрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель) iconБиблиографический указатель 2004 г
Международные отношения: Библиографический ука­затель. Вып. 4 / Научная б-ка мгимо(У) мид россии. – М., 2004. – 324 с
Петрозаводский государственный университет Кафедра истории дореволюционной России Кафедра отечественной истории Научная библиотека Петргу о евразии и евразийцах (библиографический указатель) iconБиблиографический указатель литературы по проблеме прочности и трещинообразования бетона при циклических нагружениях
Адрес для контакта: 450071, Россия, г. Уфа, а/я 21, Башкирский государственный аграрный университет, Кафедра теоретической и прикладной...
Разместите кнопку на своём сайте:
Документы


База данных защищена авторским правом ©rushkolnik.ru 2000-2015
При копировании материала обязательно указание активной ссылки открытой для индексации.
обратиться к администрации
Документы